Миновал свою хату, потащился в опустевший птичник. Сарайчик служил подпольной винокурней. Тут часто журчал ручеек шестидесятиградусного самогона. Ударил ногой входную дверь, чуть не разломив ее пополам. На корточках присел в углу, нащупал бутылку, засургучованную кукурузной кочерыжкой, зубами выдернул затычку и принялся жадно пить, захлебываясь первачом, пока не осушил ее до дна. Отшвырнул от себя посудину и сиротливо прислонился к стене. Хотелось умереть, бесследно исчезнуть из этого проклятого мира, где его не понимают, не ценят.
ГЛАВА ПЯТАЯ
После собрания Григорий опять вернулся к прежним привычкам: переоделся в старый, засаленный бушлат, напялил на глаза видавшую виды ушанку. Неуклюже шаркал старыми отцовскими валенками, подшитыми ребристой резиной из ската. Почти ежедневно был под мухой. Молча оттеснил, отстранил Харитю от хозяйских хлопот и сам с головой погрузился в них. Замкнулся, уединился в свою каморку. В нем копилось чувство мести к Крихте за то, что не поддержал его на собрании, за то, что прогорел с таким тщанием подготовленный им план. Выжидал, искал подходящего повода… Но долго не мог выдержать, пошел в наступление:
— Как ты, Крихта, истолковываешь, что такое честность?
— В моем понимании честность — высшая степень порядочности.
— Давай-ка разберемся. Ты, твои дети, жена — все обязаны мне своей жизнью. Если исходить из твоего закона о честности, порядочности, то ты должен мне отблагодарить сторицей. А сам на собрании поступил по-свински. Ты же утопил меня в ложке… Дрожал за свою шкуру, а обо мне и подумать некогда было.
— Дорогой Григорий, ты перепутал грешное с праведным… Допустим, ты у меня попросил последнюю рубашку. Я бы голым остался, но ее отдал бы тебе. Клянусь! Как бы тебе попроще объяснить: ведь наши взаимоотношения носят частный характер. Выборы же председателя колхоза — это общественное дело. Спекулировать этим никогда не позволю себе. Не мог я переступить через самого себя. Вот как хочешь, Жгура, так и суди. Совесть не позволила!
Осунувшееся, потемневшее, тронутое оспой лицо, отрешенный вид Григория вызывали у Крихты чувство жалости.
— Выходит, правда, что если хочешь нажить себе врага — сделай человеку добро, — передернулись его губы в кривой улыбке. — Отныне я буду безжалостным!
— Что ты имеешь в виду? — Павел Свиридович продолжал спокойно вести беседу.
— Прошу не-за-мед-ли-тель-но выбраться из моей хаты в свою… светлицу… На улице оттепель, весна — уже и без моей помощи обойдешься.
— Боже, куда же мы с детьми? — всполошилась Харитя. — Будьте добры, потерпите нас до тепла. Осталось всего-то навсего два-три месяца. Сторицей отблагодарим!
— Хватит с меня! Уже отблагодарили сторицей… Я не бог — всех не накормлю, не обогрею… — Григорий прищелкнул языком: все-таки загнал Крихту на скользкое.
— Хозяин — барин. Его слово — закон для всех домочадцев. Завтра выберемся. Нужно еще окна остеклить в землянке, хорошенько натопить печку, — Крихта не собирался унижаться, просить отсрочку.
— Григорий, остановись. Дети ведь, — подала голос Лида. Она в последнее время поблекла как-то, замкнулась в себе. Часто забивалась в глухой угол и втихомолку сидела там, а то начинала бормотать себе под нос, вроде бы молилась богу. За день от нее трех слов не услышишь. Но тут и она не удержалась.
— Еще раз говорю: я не бог, всех не накормить, не обогреть, хотя бы и хотел того.
— Не стоит, Лида, уговаривать. И на этом спасибо. Крепко помогли нам! Уже с крыш капает, — Харитя внешне легко соглашалась на выезд, а в сердце был страх, куда это пускаться в такую погоду.
Жгуре после ее тихих слов стало не по себе:
— Павел Свиридович, прошу не обижаться, не гневаться на меня. Пока мог, помогал. Дальше, к сожалению, не потяну… Надорвался я!
— Гриша, оправдываться не надо. Твоя отзывчивость — вне всякого сомнения.
— А я и не оправдываюсь. Ни перед людьми, ни перед богом не чувствую вины. Просто вынужден! Сам видишь, в моей семейной жизни чехарда…
— Мне ничего не остается делать, как от души поблагодарить тебя, поклониться до земли за все то добро, что ты сделал для моей семьи. — Крихта начал торопливо одеваться: нужно было срочно позвать деда Земельку, чтобы он остеклил окна, позаделывал щели в двери.
На следующий день, ранним утром, Харитя принялась вязать в узлы скудный скарб. В сотый раз передумывала взаимоотношения их семьи с Григорием. Никогда не попрекнул куском хлеба. Садились за обеденный стол одним семейством, одна еда на всех, одна ласка на всех детей, даже свою любимицу, Оленятку, не выделял. Однако непомерно большую плату потребовал Жгура у мужа за эти блага: председательство в колхозе.