— Догадался. Опыт примитивного земства? Старик говорил мне…
— Товарищ председатель, прошу не задирать носа. Напрасно ты недооцениваешь начинаний земства. Если хочешь знать, примитивное земство до революции построило в окрестных селах пятнадцать кирпичных школ, а мы после революции, к сожалению, еще ни одной. Свяжись-ка с дедом Земелькой. Он поможет построить печь по обжигу кирпича-сырца. Здесь-то и есть золотая жила, то основное звено, за которое тебе нужно ухватиться обеими руками.
— Спасибо, Марьяна Яковлевна, что вы как слепого котенка тыкаете меня носом…
— Не обижайся, председатель!..
Постигая эту науку хозяйничанья, Левко не удержался однажды и спросил Марьяну Яковлевну:
— Чувствую себя должником. Мне в районе кто-то протежирует, а я не знаю, кого благодарить.
— Ладно, открою тебе секрет… Первый секретарь райкома — родной брат Скорохода, нашего бывшего учителя математики. Твоего спасителя.
— Почему же меня на собеседование не вызывали? Продали кота в мешке…
— Дотошный ты, Левко Левкович… Гордей Степанович собирался лично приехать к нам на собрание, но, как ты помнишь, заболел. У него метод руководства иной: он не кабинетный человек, решает вопросы прямо на местах. А главное, он поверил Крихте и мне. Чего же тебе еще надо? Мы ведь за тебя горой стояли!
Внезапно в сенцах гулко затопали ногами люди, Кто-то очень знакомо постучал в дверь:
— Сестрица-перепелица, принимай дорогих гостей!
Марьяна сразу узнала голос родного брата, Ивана Цаберябого, председательствующего в соседнем селе. Он широко распахнул дверь, пропуская впереди себя высокого, стройного, с поседевшими висками мужчину, поскрипывавшего протезом правой ноги.
— Гордей Степанович… Батюшки мои! Легок на помине. Доброго вам здравия! — бросилась навстречу секретарю Марьяна Яковлевна. Протянула ему, как родному, руки: она глубоко уважала и ценила первого не за высокий чин, а за ум. Каждый раз здоровалась с ним не ради приличия, а искренне, тепло, проникновенно. — Будь ласка, познакомьтесь с нашим избранником…
— Хотя знаю Даругу заочно, не пришлось ни разу встретиться с глазу на глаз. Все же мне кажется, что я с ним знаком всю жизнь. Такое впечатление производит только путный человек. Приветствую тебя, Лев! — сорвал с головы шапку, бросил ее на лежанку. Схватил юношу крепкими руками за плечи, притянул к себе и трижды поцеловал, как сына, вернувшегося из пекла…
— Вот вы какой, Гордей Степанович, родной брат моего учителя, моего спасителя… Здравствуйте! — от волнения голос Левка стал сиплым.
Стояли обнявшись. Слова в эти минуты — лишние. Молчание говорило красноречивее всяких изъяснений…
Весна. Степь, озаренная утренним солнцем, широко и привольно разлеглась, жадно пьет живительные лучи. Вороное крыло пахоты, слегка подернутое паром, простерлось далеко к небосклону.
Тут трактористке Устинье и дышится легко, и работается сладко, и поется весело, а иногда и плачется солоно, когда двигатель начинает барахлить, хоть ты ему черта в зубы дай.
— Наша степь без Устиньи Гром как урожай без дождя, — любит повторять Даруга, зная, что комплимент этот для женского сердца — заряд энергии на всю неделю.
Зато родной муж Покотько чертыхается… Вчера средь бела дня, оставив без присмотра свои дебеты с кредитами, притащился на поле, стал в борозде, раскинул руки перед идущим трактором. Жена вынуждена была заглушить двигатель.
— Устиньюшка, побереги свое здоровье. Пашешь второй месяц бессменно…
— Отец, надо. Сам ведь знаешь — не для себя… А подменить некому.
И сегодня заявился муж ни свет ни заря. Стоит с белым узелком в правой руке и угрожающе топает ножкой… Этого комариного топанья никто не слышит, кроме сердца Устиньи.
Мигом остановила стального коня. Он за ночь так надергал ей руки, что аж гудят от усталости. Погружая ноги в мягкую пахоту, побрела напрямик в своем сто раз заплатанном, еще довоенном комбинезоне к мужу:
— Отец, надо. Сам ведь знаешь — не для себя… А подменить некому.
— Да я разве против, Устинька… Я ничего… Принес тебе перекусить.
— Что-то неприятное стряслось? Признавайся.
— Не волнуйся… На, перехвати. Яичница на сале, молока бутылка, краюха хлеба…
— Давай завтракать вместе, — присела на разостланную телогрейку, развязала узелок с продуктами и принялась потчевать родного мужа: он дома сам и не прикоснется к еде, хоть и будет умирать с голоду.
— Без тебя не могу, Устинька, хоть убей. Такая дрянная привычка у меня…