— Ешь, батюшка, ешь да поправляйся, а то срамота от людей… Болтают, что я заездила тебя — кости гремят, когда идешь по улице…
— Языки без костей, — отмахнулся Покотько. Он и сам того не заметил, как расправился с яичницей.
По очереди прямо из горлышка бутылки пили молоко и молчали каждый о своем.
— Ты обещал прислать ко мне на выучку паренька. Смотри, на выходные и подменил бы меня. — Черными шершавыми ладонями медленно вытерла Устинья губы.
— А, Василька… Да, просится он к тебе в прицепщики. Старательный, но… Нужен ли будет вообще помощник? Твой трактор, то есть наш, уже накрылся… Не хотелось бы тебя расстраивать, Устиньюшка, но придется.
— О чем ты, отец? — насторожилась.
— Прислали бумагу из района: требуют срочно сдать машину…
— А как же, на лакомый кусок — каждый разинет роток. Не имеют права забрать! Это уже колхозная собственность. Мы запрятали, уберегли… Диковина!
— Распоряжение — полбеды… Из райцентра прилетела птица. Жена Забары, Сонька… Левку Левковичу дала нагоняй, а он ей отчеканил: «Езжай к Устинье и с ней гутарь. Пусть она решает, как быть». Так я вот раненько да шустренько к тебе… Мой совет таков: хоть и на суд вызовут — не отдавай!
Вскоре подкатила тачанка председателя. Женщина, придерживая левой рукой юбку, легко соскочила с подножки прямо на пашню.
— Как жаль, что мы не успели нацепить плакат «Добро пожаловать в наши степи!» и выслать навстречу оркестр из дырявых кастрюль, — съязвила Устинья. С первого взгляда не понравилась ей Забариха.
— Я к вам по весьма важному делу, товарищ… Гром. Вы, сами того не подозревая, совершили государственное преступление.
Она нетерпеливо рванулась к трактору, наверное, хотела убедиться, что он целехонек, но вскоре увязла по щиколотку в рыхлой пахоте и растеряла свои туфли… Схватив их, босиком вернулась к тачанке и принялась стучать о колесо лакированными каблуками, вытряхивая из туфель мелкие комочки земли. Обулась, поправила прическу.
Устинья наблюдала за ее действиями, потом неторопливо подошла, протянула ей свою замасленную руку:
— С кем имею честь познакомиться?
— Софья Поликарповна, уполномоченный МТС. Извините, разве я сразу не представилась? Голова забита делами…
— Не сочли нужным отрекомендоваться, мадам.
— Суть не в этом… Вы, Гром, прикарманили не мешок зерна, даже не корову, а трактор…
— Интересно знать, уважаемая, где вы были во время нашествия? — Покотько строго взглянул на Устинью, дескать, помолчи, я эту невежду посажу в лужу.
— Началась война, и я сразу эвакуировалась. Ни минуты не трудилась на рейх, как другие. Впрочем, этот вопрос не имеет никакого отношения к уворованной машине.
— Нет, простите, имеет, уважаемая! — закричал Покотько. — Все люди из села не могли удрать, осиротить родную землю. Нам с женой выпала горькая участь остаться в оккупированной Крутояровке. Вот мы и закопали в землю трактор. Не прикарманили, а временно зарыли в землю, чтобы сберечь тягловую силу. И только недавно вытащили его из укрытия, очистили от ржавчины, подремонтировали, смазали. И ожил двигатель. Сейчас в окрестных селах коровами пашут, а мы трактором. И у вас, Поликарповна, язык поворачивается обвинять мою трудолюбивую Устиньюшку в несуществующих грехах!
— Что ж, тактика ясная: вернутся наши — будем с трактором, а осядут фашисты — будем обрабатывать кулацкую землю. Знаю, хлебнули единоличной ухи…
— Вам не подобает грязной ухой заливать нам глаза! — сорвалась Устинья.
— Трактор — государственная собственность. Поняли! — отрубила Софья, не желая дальше вести спор.
— А мы чьи же? Я вас, грамотейка, спрашиваю, чьи же мы? По-вашему, черт знает чьи? — горячилась Устинья. — Если бы мы не были государственными людьми с Покотьком, взбрело бы нам в голову в осеннее ненастье рыть огромную яму в степи, босиком месить грязь? А вы говорите, что хлебнули единоличной ухи… Да типун вам на язык!
— Успокойтесь, успокойтесь, товарищ Гром. Райисполком не позволит оставить вам эту машину. И не мыкайтесь. Каждый пожелал бы иметь под рукой дешевую тягловую силу: вздумал — запряг, нет надобности — распряг.
— Судиться буду, но не отдам! — загремел голос Устиньи.
— Заводить тяжбу с государством? — иронически засмеялась Софья.
— Нет, с такими буквоедами, как вы!
— Софья Поликарповна, моя Устинья, извините, чуток перегнула палку, — поспешно вступился за нее Покотько. — Жена моя всю ночь пахала, устала, а тут еще бы… Трактор не наш и не ваш — общественный. Не станем загадывать, как дело с ним вытанцуется. Полагаю, умные люди рассудят справедливо.