Трудовой день Цаберябого заканчивался на закате солнца. Это вошло в привычку, стало незыблемым правилом. А потом, то ли совещание в районе, то ли горячее время страды, когда все от перенапряжения шипит, как раскаленная сковородка, Иван Яковлевич под самодельным душем поплещется, как утка, протрет тело «наждачным» полотенцем и в одних широких трусах сядет, развалившись на лавке, в своем тенистом саду, куда ни с одной стороны не проникает человеческий взор, и до полуночи дышит свежим воздухом.
У Цаберябого была одна причуда или, как говорил он сам, слабина: любил песни петь и играть на гитаре. Чтобы завистливые людишки лишнего не болтали языками, он неустанно бренчал в хате. Знал бесчисленное множество старинных украинских песен, казацких дум, современных лирических песен. Лида была его постоянной благодарной слушательницей. Племянница удивлялась: как это он мог вместить столько в своей голове, доверху набитой всевозможными хозяйственными хлопотами. Марфа, как правило, подпевала мужу.
Все лето жила Лида с дочуркой на дядиных харчах, приправленных разудалыми переборами гитары. Иван Яковлевич категорически запретил Григорию появляться в своем доме: «Не морочь голову супруге, пока окончательно не поправится». А Даругу удалось-таки затянуть раза два к себе на ужин — «для повышения тонуса племянницы».
Шаткий мосточек времени сближал ее с Левком. Невидимые нити надежды вроде бы уже связывали их в один узел, во всяком случае, казалось так. Лихая музыка, веселые песни, встречи с Левком наконец сделали свое доброе дело.
— Синеглазая, а тебя уже не узнать. Хоть замуж опять отдавай.
Поздней осенью Иван Яковлевич отвез Лиду с дочкой к Жгуре.
— Григорий, жизнь у тебя с Лидой, сам понимаешь, дрянная. Не мучайте друг друга, подавайте заявление — и крышка…
— Дядя Ваня, пусть он в присутствии вас согласится на расторжение брака…
— После долгой разлуки переступила порог и тотчас же требуешь развод… Я не возражаю, коль ты так рьяно настаиваешь, но не сейчас же вот так сразу.
— Добро! Вы тут и без меня разберетесь. Мое пожелание: без шума, без взаимных оскорблений, без драки решайте семейные закавыки… А я при случае заскочу.
Однако Григорий не торопился разводиться.
Как-то прибежал домой с работы раздраженный и злой. Юлой крутнулся во дворе, заглянул к корове, смирно похрустывавшей душистое сено. Рывком схватил в углу вилы и огрел ее рукояткой по ребрам.
— Повернись, старая каракатица! — наклонился над яслями и до стебелька выгреб сухое разнотравье. Карабкаясь по скрипучим ступенькам лестницы, взобрался на чердак и швырнул охапку до самой балки.
Выдернул из плотно спрессованной кучи сноп прошлогодних стеблей кукурузы, бросил на бревно, лежавшее рядом, схватил топор и принялся мельчить. Сгребал руками сечку и заполнял ею корзину.
— Кто тебе, муженек, раскаленных углей сыпанул под ноги — места себе не находишь, — Лида выглянула с веранды.
— Соли сыпанул на хвост, а не углей, — гаркнул он.
— Я уже задала сена корове на ночь. Зачем разводишь канитель?
— Сено для зимы, если припечет, а сейчас возьми корм подешевле и высыпь в ясли. Когда я тебя научу быть экономной, кисейная барышня?
— Стань на сквознячок и проветри свою дурную голову, — сказала она сдержанно.
— Пошли в хату. Хватит пререкаться.
Жгура первый перешагнул высокий порог, в уголке которого вбил старую ржавую подкову на счастье.
— А наш руководитель дуб дубом… Я ему, правда, не завидую, тянет он лямку дай боже, но дальше своего носа ничего не видит. «Председатель, — говорю ему сегодня, — уже мороз цементирует землю — пропадет свекла. Не успели выкопать вовремя, так отдай половину… Люди и ночью выхватят ее из земли…» А он мне в ответ: «Скорее язык колом станет, нежели издам такое распоряжение. Завтра костьми ляжем, но выкопаем до единого корня». Я расхохотался: «Ложись костьми, если у тебя есть запасные, а у меня они одни…» Прав или не прав я?
— Вот где собака зарыта. А на меня все шишки валишь.
— Извини, Лидуся… Издергали меня.
— Григорий, в тени-то намного легче жить, нежели на виду у всех. Ты только о себе да о своей семье печешься, а Левку болит каждый корень, что остался в мерзлой земле…
— Ишь ты, заступница… Яму за хатой видела? Ночами я ее заваливал корнеплодами. Ты хоть раз подставь свое плечо… Сегодня пойдем опять…
— Воровать? Никуда я не пойду.
— Ты должна!..
— Ничего я тебе не должна и не обязана.