— Кто старое помянет, тому глаз вон, — прохрипел он.
— Может, это и унизительно, может, это и по-бабски, откровенно сознаюсь, но возникло у меня неотвратимое желание: один раз громыхнуть кулаком перед тобой, Семен. Хоть и задним числом, однако захотелось. Как тебе — приятно?
— Силу демонстрируете… Я ведь побитый лежу, весь в синяках, как шелудивый пес…
— Пеняй на себя… Такая она и есть, болезнь зазнайства: засосет, затянет в пучину…
— Вы, милейшая, не можете упрекнуть меня в лени…
— Жизнь — самый высокий и самый справедливый суд. Не будем брать друг дружку за грудки… Ты лучше скажи, на что горазд? Конюхом пойдешь? Бабе несподручно возиться с лошадьми, как мужику с ухватом…
— Яковлевна, с ума спятила? — поморщился Забара.
— Иди на трактор, прицепщиком. В подручные к Устинье.
— Пылища — нечем дохнуть… Я в последнее время что-то, стал прихварывать…
— Гром, ты ее отлично знаешь, пятнадцать лет на тракторе и до сих пор не задохнулась.
Молча вытер рукавом пот со лба.
— Ладно, дадим тебе начальницкий портфель — иди завфермой. Сам, помню, часто выступал и требовал: давайте больше витаминов на «ца» — сальца, мясца, колбасца…
— Без ножа режете… Конечно, вам виднее, как распорядиться мною. Ваша власть — ваша страсть. — Но вмиг спохватился — не туда угодил. Присмирел.
— Чего же ты хочешь? Выкладывай свое желание, — спросила Марьяна Яковлевна.
Забара и сам толком не знал, на чем остановиться.
— Иди к деду Земельке, мудрой голове. Он подскажет, — сочувственно посоветовал Даруга.
— Футболят меня… — выходя из конторы, пробубнил Забара.
Земельки не застал дома. Соседи сказали, что он почувствовал себя плохо и поплелся на берег озера прощаться со своим «революционным судном».
«Старик с причудами… Пыльным мешком стукнутый из-за угла… Весь начиненный всякими предрассудками. Со своей дырявой колымагой прощается. Приковал цепью старую лодчонку к стволу вербы и ходит на нее молиться. Да еще и школьников приводит к тому деревянному, уже потрескавшемуся на солнце челну, вбивает им в головы: «В Петрограде начиналась красная эра с «Авроры», а в Крутояровке — с моей долбленки».
Семен направился прямо к озеру. Сквозь густые заросли лозы ослепительно сверкала на солнце вода. Издали заприметил старческую фигуру. Дед устроился в тени раскидистого дерева. Похож был Земелька на большой черный пень, которого выкорчевали да и оставили на берегу для просушки.
— Здравствуйте, папаша! — громко крикнул Забара прямо ему в ухо.
— Эв-ва… Во как! Откуда ты взялся? Не с неба ли спустился, сучий сын? — вздрогнули от удивления рыжеватые кустики бровей, жженые-пережженые в кузнице у горна.
— Почему, дедушка, так грозно: сучий сын…
— Не прикидывайся — сам знаешь… Что же тебя ко мне пригнало? То, бывало, и на порог носа не кажешь, гордыня затмевала душу, а то, ишь ты, пронюхал, где я отдыхаю.
— Я вас и не беспокоил бы, да Левко послал на сове-ет, — сказал Забара с издевкой.
— Один ум хорошо, а два — лучше… Садись, раз уж приблудился. Нет, перед моими глазами садись. Хочу тебя видеть в натуральном виде.
Забара небрежно разлегся на траве, облокотившись на правую руку:
— Я не стану вас долго задерживать, дедуля. Вы же меня знаете сызмальства. С моим отцом Советскую власть на ноги ставили в Крутояровке. Скажите этой полоумной Марьяне одно слово… Заступитесь за обиженного!
— Гм, говоришь, полоумной? Язык бы у тебя отсох! Женщины — это наш золотой капитал. Если бы не они в тылу… Бабы кормили фронт. Молиться на них надо, а ты…
— Ну, оговорился, а вы уже и с политграмотой…
— Постой, постой, я сегодня выдам тебе соленую политграмоту. Ты, значит, Забара, сейчас у меня на приеме. А было время, я хотел к тебе попасть, пробиться… Целый день промариновался под твоим кабинетом, и не вышло. Я не ради своего личного дела приходил. Нет! Наведывался я к тебе… подлечить… В самом деле, заглянул, чтобы тебя спасти. Я слыхал от людей: не туда колесо власти крутишь, безбожно пьешь, по сто штук кур за один раз пускаешь под нож… А твой отец, умирая у меня на руках (три пули в грудь всадил ему Махно), слезно просил меня, чтобы я тебя, сиротиночку, на путь истинный наставлял, уму-разуму научил. А уж если пойдет на то, говорил мне твой батько, что надо между ног зажать твою голову да выпороть тебя ремнем, не бойся, говорит, моей рукой карай.
Так вот, сознаюсь тебе, Семен, как на исповеди: приходил я тогда с очень важной миссией. Раз уж ты, думаю, сучий сын, забыл свое село, а оно же вынянчило тебя, никогда не проведаешь людей, что с детства тебя знают, по-стариковски поковыляю к тебе на прием. Я так себе мыслил: только зайду в кабинет, закрою на задвижку дверь, расстегну свой серебрянопряжечный ремень, подаренный мне в гражданскую войну самим Буденным, и высеку тебя, отдеру за уши. Что, считаешь, не одолел бы? Сейчас я больной, никудышный, только языком и могу отстегать. А тогда в моих руках молот свистел, как кнут, кувалда не знала, куда деваться от клепа, а кузница вся ходуном ходила. Попался бы ты мне в руки — отмолотил бы на славу. Вся Крутояровка уполномочила меня на это полезное дело. Бабы приказали: «Пойди, дед Земелька, к тому спесивцу Забаре и выгони из него чванливость, зазнайство! Но, к сожалению, не удалось мне выполнить просьбу односельчан — не принял ты меня, хотя тебе и доложила секретарша: так и так — срочный посол из родного села ожидает. Выпорхнула из твоего кабинета птичка-невеличка и прочирикала, что ваша светлость чрезвычайно занята. Вот и не получился «ременьевый разговор». Но нашлись люди, спасибо им, и без меня учинили справедливо…