— Конь на четырех, да спотыкается, а человек на двух… — промямлил Забара.
— Слушай меня дальше. В Крутояровке, сам осведомлен, что ни баба, то и начальник. Один я рядовой. Да ты вот подвернулся. Нам вдвоем спорее будет. У меня в кузнице нет молотобойца. Всю мелочь поделываю, а вот, скажем, лемех отковать без молотобойца — дудки. Лемех, скажу я тебе, такая штуковина, что по нему нужно гахнуть покрепче, дабы и кузница вздрогнула. Так вот я и склоняю тебя, Забара, к кузнечному ремеслу. Ты, я вижу, в добром здравии мужик. Я уже слаб, вскорости передам тебе свой опыт, всю немудреную науку. Одним словом, будешь иметь дело с огнем и металлом. Эх, горно мое горнило! Если бы я имел силушку, энергию, никогда бы не отдал его тебе, Семен. А пока я еще жив, надо кому-то вручить доброе дело. Передать. Бери эту редкостную профессию у меня, не пожалеешь. Двойная выгода: огонь выжигает из души всякую нечисть, а молот закаляет мускулы. В кузнице, я бы так сказал, человек становится светлее. Кузнец, если хочешь знать правду, это пролетарская кровь на селе. До гаечки, до винтика передам тебе мое царство. Кузнец, поверь мне, старому, самая высокая человеческая должность на земле! — Глаза Земельки увлажнились. Он отвернулся от Семена и обратил их к солнцу.
А на лице Забары лежало невозмутимое безразличие.
— Вы, дед, говорили о своем кузнечном деле влюбленно, как песню пели. И верю я: для вас оно незаменимо. А мне — чужое. Не смогу я переквалифицироваться… Я — руководящая кадра…
— Не отнекивайся, землячок. Потрешься у меня под рукой с годик. Я и черту вправлю мозги, а тебе и подавно. Кстати, я тоже ведь кузнец-самоучка. Как припекло — всему научился.
— Не агитируйте. Напрасно принуждаете. Не по мне ваша кузница. Я вон какую власть имел в руках…
— И не хватило разума удержаться?.. Хочешь еще ру-ко-во-ди-ить?
— Вы, папаша, неправильно меня поняли. Я примеряюсь, чтобы по Сеньке и шапка была, но, черт подери, не получается. Поймите, не пойду же я в свинопасы…
— Опять двадцать пять… Скажу тебе, Забара, еще раз: ты у меня на приеме, а не я у тебя, и не крути, как цыган солнцем. Мы тебя принимаем, приличную работу тебе даем, чего же тебе еще надо? Не хочешь ру-ко-во-дить кузницей, иди мостовую настилать. Мы задумали соединить Крутояровку с райцентром. Навезли камня от Днепра, песка наворочали целые горы. Видел? Ну и начали засыпать, выравнивать колдобины, ухабы, а сверху камешками, камешками того… И дело пошло ладком: днем я в кузнице кручусь, а вечером все село выходит мостовую класть. Уже пять километров осилили. А тут приключилась беда, я совсем заплошал. Слабость, почему-то потею, три шага сделаю — сердце чуть не выскакивает из груди. И дело встало. Семен, доведи его до конца — люди спасибо скажут. А я, пока еще немного бодрюсь, покажу, расскажу, что к чему и как, и станешь мастером, то есть ру-ко-во-ди-те-лем.
Кряхтя, Земелька с трудом поднялся на ноги. Опираясь на клюкообразную палку, прошаркал по песку к черной долбленке, бока которой были облеплены зеленым роголистником. Звякнул цепью, изъеденной ржавчиной, и обратился к понурившемуся Забаре:
— На этой лодке, Семен, ночью через озеро мы вдвоем с твоим отцом подкрались к селу. Пулеметом выбили махновцев из Крутояровки и на колокольне установили красный флаг. Поэтому моя долбленка историческая. С тех пор я свято ее берегу. Здесь витает дух твоего отца…
Жил Даруга под наглым надзором Забары. Семен вначале исподтишка следил за каждым шагом председателя: чем тот занимается, куда поехал, с кем общается чаще обычного, кого незаслуженно отчитал, кому преждевременно выписал премию…