Затем стал открыто ходить по пятам. Веселый, с пьяной придурью в глазах, преследователь, как призрак, появлялся там, где Левко Левкович и не ожидал его. Здоровался непременно за руку, почтительно расшаркиваясь:
— Держишь власть крепко?
— По мере возможности.
— Руки у тебя скоро отсохнут…
— Во всяком случае, ты не дождешься.
В бесконечной карусели дел Даруга старался не обращать внимания на болезненные притязания бывшего друга… Не прижился Семен у них в колхозе. Не мог переломить в себе гордыню и двинулся искать свое место в городе…
…И как-то встретились они на перекрестке дорог, в шумном и многолюдном Днепровске.
— Ну, где ты, Забара, пристроился? Чем промышляешь? Кому морочишь голову? Кого поучаешь?
— Я — рабочая кляча… Машинам безразлично, кто их обслуживает. Они немые, слепые, не брезгуют никем.
— Машина любит умного человека, ласковые руки, доброе сердце.
— Давай отбросим пустую трепотню. Послушай-ка меня, безмозглого… Ты безрассудно раздаешь себя людям, не оставляя сил про запас…
— Этим я и счастлив, Семен, — Левко Левкович шагнул к своему запыленному газику.
— Постой, высокий и мудрый!
— Что тебе, еще надо?
— Тетка норма, дядя план гонят Левушку в капкан! — приплясывая на месте, хлопая в ладоши, запел Забара.
— Забара, сознайся откровенно, что ты находишь в юродстве?
Задумался Семен. Затем из его груди выплеснулось наболевшее:
— То моя броня от инфарктов! Упасть с такой высоты — не скоро без помощи подымешься. Я стремлюсь, силюсь вернуть самого себя себе и не могу… Не хватает ни силы воли, ни характера. Хотелось бы начать все с азов, ступенька по ступеньке вверх, и нет мочи стряхнуть с себя все то, что прилипло… Левко, я люто завидую тебе, что ты чист, твердо стоишь на земле, ясно смотришь вперед… Сорвался я и не могу стать на свои рельсы. Никто не берется мне помочь. Все отвернулись, делают вид, будто не замечают меня, обходят стороной. Разве я злодей? Ну, зарвался, ну, споткнулся, упал… Выкинули, как гнилое яблоко, на мусорник. А ты меня запряги в такие оглобли, чтобы с меня клочья мыла летели, а ты меня поставь на такой участок, где я больше всего принесу пользы. Вот это и будет государственный подход к кадрам…
Даруга, терпеливо выслушав Забару, с сожалением посмотрел на него.
— В голове у тебя, Семен, сплошной сумбур. Хорошенько разберись в себе сам, а потом приходи ко мне. Чем смогу, тем и помогу.
…Стройная, синеокая, юная, глаз не оторвать от лица, стояла девушка перед Даругой. Она держала за руку старого, слепого, в черных очках мужчину, на лице которого виднелись сизые крапинки от осколочков. Клинышек жиденькой бороденки торчал вверх.
— Не узнаешь, Левко? Я — Жгура, а это моя дочь Ольга… Приглядись, она с Лидой как две капли воды…
Даруга удивленно еще раз оглядел девушку. В самом деле: и глаза, вместившие, казалось, все небо, и белые пышные волосы, и сочные губы, в уголках которых притаилась трепетная улыбка, — все напоминало ту, ушедшую безвременно…
— Мы вернулись домой. Я выкупил свой дом у Забары, — тем же охрипшим голосом произнес Григорий.
Пораженный появлением этих двух, всколыхнувших в его душе прошлое, Даруга молчал в оцепенении.
— Левко Левкович, когда я удрал из села, то добровольно явился к прокурору, чтобы арестовали и осудили меня, саморуба… Отказали: ты, дескать, сам себя уже казнил… Я жизнь свою погубил и твою покорежил, Левко… Лиду изувечил, загнал… А сколько родной матери доставил огорчений! Да и ребенок Крихты на моей совести… Все беру на себя, все! И за это, как видишь, меня судьба жестоко наказала… Мне в карьере взрывом выпалило глаза… На меня пала вечная ночь… Ни солнца, ни окружающего мира, ни Оли — ничего я не вижу. Живу на ощупь. Слепец… Дочь обо мне все до капельки знает — я от нее грехов не утаил. Исправить, изменить уже ничего нельзя. Больше всего я люблю свою Олю-Оленятку. Это мое драгоценнейшее сокровище. Берегу и дорожу ею, как могу.
Голос Григория, казалось, доносился издали, из глухого подземелья.
Левко Левкович смотрел на Ольгу. Это была Лида и не Лида.
Оля прозрачно, светло, как Лида в десятом классе, заулыбалась, и на щеках ее округлились две ямочки. Даруга удивлялся: как смогла природа так точно скопировать образец. И только желал, чтобы эта ослепительно-застенчивая улыбка никогда не исчезала, не угасала бесследно.