Похудела, стала высокой и темной, как жердь, которую хлещут дожди, стегают зимой вьюги, а летом донимает жарища. Черные большие глаза ее угасли. Взгляд стал тяжелым. Большой хрящеватый нос заострился на приплюснутом лице, а на щеках ни один мускул никогда не дрогнет.
Ходила Арина тихо, вкрадчиво, как будто боялась испугать птиц. Ступала на пятку, затем медленно опиралась на пальцы. Она будто плыла. Высоко закинув голову и никого не замечая. А потом оглянется вдруг и повернет домой.
Люди не протоптали еще тропинок, не прогрелась земля, а Арина шагает уже босиком. Молча зайдет к кому-нибудь погреться, но прежде ополоснет в луже багровые от холода ноги, оботрет их пучком соломы — не переступит грязными порог.
Посидит молча, съест печеную картофелину, если люди угостят, а больше ничего и в рот не возьмет. Потом, никому ничего не сказав, уйдет из дому и понесет улицей свою мучительную боль.
И сожаление, и печаль охватывают людей, глядя на Арину. О Павлике почти никогда ей не напоминают. А если кто неосмотрительно намекнет — вот, мол, если бы был жив ваш сын, Арина, — она зло перекрестит того молниями глаз и уйдет прочь.
Ее покосившаяся с ободранной стрехой хата давно просила мужских рук: торцовые стены облуплены, глина покорежилась, поотставала от самана… Соседи, бывало, сойдутся, чтобы привести в порядок запущенное жилище, а хозяйка с вилами на них…
Напротив усадьбы Арины лежат развалины-пепелище Прокудиной хаты, заросшие густым бурьяном.
Арина завидела Юрия и в исступлении присела на пороге. Руки ее задрожали, из груди вырвался стон. Она протирала глаза: неужели он? Метнулась в сарайчик и сквозь щель наблюдала, как Прокуда, чернобородый, мускулистый, по-хозяйски осматривает подворье, прикидывает как настоящий хозяин.
Снял с плеча вещевой мешок, бросил на землю и долго слонялся, что-то выискивая. Вскоре в его руках оказалась старая заржавевшая лопата. Он ошалело размахивал ею и рубил лопухи, молочай.
Арина сидела в своем укрытии и глаз не сводила с Прокуды: что же он дальше будет делать? Юрий, не присев даже, принялся выворачивать саманные комья, рассыпчатые, обугленные в огне. Готовил замес: задумал слепить лачугу.
Два дня, не разгибая спины, Прокуда разбивал комья, пока глина для замеса не была готова. Где-то в мусорнике нашел старое погнутое ведро и принялся носить им воду из Орели.
Два дня, закрывшись на все крючки, не подпуская к себе людей, в злобе убивалась Арина. То был ее жгучий протест: вернулась в деревню нечисть, а ее Павлик, пречистая душа, в сырой могиле…
На третий день поутру Прокуда еще раз залил сухие-пресухие комья.
На третий же день Арина вышла во двор. Лицо чернее земли. Хватает ртом воздух, не то вот-вот задохнется. Села под сарайчиком и отрешенным взглядом смотрела в чистое небо. Затем растопила в доме печку, напекла картошки, малость подкрепилась.
Немного погодя появилась на улице, повязанная черным платком, в черной кофте, черной юбке, в черных хромовых сапогах с длинными голенищами. Она шла медленно и удивляла деревню. На улице зной — дышать нечем, а она натянула сапоги, будто боялась обжечь ноги.
Повертелась в магазине, что-то бормоча себе под нос, Потом, нервничая, развязала узелок носового платка, протянула девушке, стоявшей за прилавком, помятую десятку:
— Мне бутылок… Пустых…
— Зачем они вам, тетя Арина? — удивилась продавщица.
— Для гостинчика, детка, для гостинчика… — Ефимиха, не спрашивая разрешения, властно подняла перед собой ящик, накрыв его крылом платка, и устремилась на улицу.
— Тетенька, сдачу… Возьмите сдачу!
И не обернулась. С дороги повернула в огороды, исчезла в густых терновых зарослях — опасалась людских глаз. Прошелестела порослью кукурузы к своему дому, украдкой шмыгнула в сени.
Как только солнце скрылось за горой Калитвой, Арина закрыла в хате все дыры. Позавешивала ряднами окна. Зажгла плошку-коптилку, поставила ее высоко на карниз дымохода. Достала из-под скамьи топор.
Долго заматывала голову, лицо старыми платками, оставив щелку для глаз. Натянула на руки старые рукавицы и уселась на глиняный пол посреди хаты, вытянув длинные ноги в хромовых сапогах.
Взяла топор в правую руку, повернула его тяжелым обухом вниз, а левой, как бы играя, подкатила пустую бутылку. Размахнулась топором — и стекло звякнуло, рассыпалось на мелкие осколки. Вторая, третья бутылка… Обух злобно крошил их. Они жалобно трескались. Откалывались кружки донышек, раскатывались по полу. Арина свирепствовала, дробя стекло.
Как только последняя бутылка хряснула под обухом, Арина швырнула под скамью тяжелый топор. Сию же минуту размотала голову и принялась подметать стекло, рассеявшееся по всей хате.