— Хороший гостинчик… Хороший гостинчик тебе, Прокуда, — наклоняясь, приговаривала она.
Пригоршнями собирала на полу стеклянную труху и ссыпала в дерюжку, связала ее в узел и присела на табуретку отдышаться. Осмотрела пол, нет ли где осколков стекла. Убедившись, что везде подмела чисто, швырнула за печь рукавицы. Сняла рядна с окон. На улице светила круглолицая, медная, будто ее только что выхватили из горнила, луна. Ужаснулась — показалось, что человек… Разулась, поставила сапоги в угол — теперь они ей не нужны.
Прикрыв передником узелок, босиком вышла во двор. Прислушалась: вокруг стояла тишина, ленивая, тягучая. Но сейчас тишина не нужна была Арине. Лучше бы сильный ветрище шумел в верхушках деревьев.
С распущенными волосами, мотавшимися до пояса черной тенью, высоко поднимая ноги, чтобы не запутаться в широкой юбке, Арина неслышно стала пробираться в заросший бурьяном двор Прокуды.
И вдруг застыла на месте: она увидела Прокуду, освещенного бледной луной. Лицо, белое как мел, бескровное, под головой — телогрейка. Спит под открытым небом. Раскинул руки, как ребенок… Нет, спит, как бездомный пес, зато на своем подворье.
В Арине встрепенулось чувство, похожее на жалость. Она уже было протянула руку, чтобы застегнуть ворот его рубашки, а то ведь ночью холодно, прикоснуться ко лбу, он во сне то и дело подергивался, а потом спохватилась: «Нет! Не надо!»
В груди закипела злость, в одно мгновение взорвалась, разлилась по жилам. Забилась в лихорадке Арина: «Вишь, вернулся, оборотень, а моего Павлика нет. С того света нет возврата. Притащился на заросшее бурьяном подворье, а мой Павлик не придет, хоть зови, хоть молись — ничего не поможет. Как же так, как же так, люди добрые? Трус жив, а кто боролся — тот в могиле… Ишь разлегся на земле, спит сном праведника».
Арина переступила через Юрия. Сон сковал его своими цепями — сказалось давнее переутомление, и он ничего не слышал, ничего не видел.
Поскорее шмыгнула к замесу, поблескивавшему при луне лужицами. Бесшумно упала на землю, приникла, чтобы Прокуда не заприметил, если проснется.
Суетилась, прерывисто дыша. Комкала фартук и никак не могла высвободить узел. Чтобы быстрее учинить задуманное, не боясь, поднялась во весь рост, забыв об осторожности, и он сам упал наземь. Развязала его и принялась засевать толченым стеклом замес.
В лунном сиянии черной тенью Арина юркнула к себе во двор.
Летом светает очень рано. Горластые петухи поднимают рассвет над землей, и он разгорается лиловым заревом. Еще сумерки не рассеялись, только-только забрезжила заря, а утренняя прохлада прогнала сон Прокуды. Росой покрылась шапка волос, борода. По телу побежала дрожь. Юрий резко вскочил на ноги — и за работу, хотел побыстрее согреться.
Подвернул широкие длинные штанины, принес несколько ведер воды: затвердевшую за ночь глину нужно было полить перед тем, как зайти в замес, На всякий случай, как в народе говорят, пробормотал: «Бог в помощь». Шагнул в размягченные комья, увяз по колени — и пошел, пошел их месить. Леденящая вода хлюпала, чавкала. Он прошелся раз пять вдоль края, чтобы основательно размесить, а потом принялся топтаться, давить посредине. Не ходил, а бегал.
И вдруг Прокуда почувствовал щемящую боль в икрах, но сначала не обратил на это внимания. Боль не унималась. Он схватил лопату, зачерпнул месиво, отбежал в сторону и стал кончиками пальцев перетирать его. Увидел мелкие острые кусочки стекла. Осторожно размазал на ладони глину — их много оказалось, этих осколочков.
Подхватил за дужку ведро и очумело побежал выгоном к Орели. Набрал воды, нарвал какой-то жесткой травы и принялся торопливо смывать с ног липкую глину. Прокуда догадался: это стекла подсыпали ему в замес. Да сейчас не о глине! Черт с ней! Как спасать свои ноги, куда податься, к кому? Был уверен: здесь ему никто не поможет.
Знал — все вдовы ненавидят его.
И тут Прокуда услышал, как за его спиной кто-то зловеще смеется. Порывисто обернулся: шагах в десяти от него призраком куда-то на цыпочках плыла Арина. Шла куда ноги несут. Высокая, черная, а седыми растрепанными волосами играл утренний ветерок. Запрокинув вверх голову, беспорядочно размахивая руками, она хрипло звала Павлика. Чувствовались в ее голосе обреченность и безутешная скорбь материнская.
Невыносимо было слышать Аринин отчаянный плач-хохот, катившийся по утренним лугам.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Стелла выросла в городе, который лелеял и баловал ее, но она не признавала удушливый панцирь асфальта… Летом после дождя он расплавляется — нечем дышать. Зимой, скованный морозами, асфальт безбожно холодит. А стоит ему только покрыться коварным ледком — совсем нет спасения.