— Даня… Данилочка! Удирай через окно на печке, — подползла Наталья и, схватив его за ногу, потянула к себе. Она в своей женской наивности не понимала, что за хатой тоже полно бандитов.
— Перенеси детей на печь, — шепотом сказал жене.
Сенная дверь не выдержала натиска — разломалась. Ватага ворвалась в сени, а тут еще одна преграда. Кулаками, подборами, прикладами уже колотили в избяную дверь.
— Эх вы, недотепы! — на улице глухо возмущался женский голос. — Полезайте в окна, свистуны несчастные!
Затрещала рама. Сперва одна голова просунулась в хату. Данила пока что не стрелял. Засунул револьвер в карман, пошарил руками под скамьей, нащупал топор и пустил его в ход: изо всей силы саданул бандита, и он захрапел, обмяк и повалился на пол. Сунулся еще один. Прокуда и этому попал в голову. Но топор стукнул по мягкой шапке, и бандит, оглушенный ударом, как бык заревел и повис на подоконнике: руки и голова болтались в хате, а ноги — на улице.
К окнам налетело их как воронья. Зажгли клок соломы, посветили. Увидев двух мертвых, они еще больше озверели и напролом кинулись в окна. Почему-то не стреляли, а лезли саранчой. Прокуда выхватил из кармана револьвер. Пуля за пулей вылетали из дула, впивались в бандитов. Но они не стреляли. «Значит, хотят взять живьем, подлецы. Нет, не дождетесь». Он оставит себе один слиток свинца…
— Быстрее, растяпы! — раздался истерический женский голос.
Проснулись от выстрелов дети, заплакали, потянулись к матери. Наталья сама не своя сгребла их в угол на печи, укрыла рядном. Она дрожала от испуга — зуб на зуб не попадал.
Данила оторопело присел в темноте, нажимая на курок, но револьвер молчал. Сто чертей!.. Сгоряча выпалил все пули, не оставил для себя… Проклятие!
На него упала тяжелая туша бандита. Прокуда вывернулся из цепких лап. Стремглав метнулся на лежанку и сильно ударил ногой в небольшое оконце. С разгона кинулся в проем. Но застрял, его сдавило в плечах. Протянул руки вперед, будто нырял в воду. Дернулся вниз так, что кожу ссадил на ребрах. Упал на рыхлый снег. Вскочил, но в эту же минуту на него навалились три ненавистника. Сопя, как уставшие лошади, они дубасили кулаками Данилу. Отбивался, вертелся в их руках, как буравчик, и вырвался. Пустился наутек. Споткнулся, упал, распластался — и снова настигли враги. Смяли — ни дохнуть, ни крикнуть. Скрутили ему руки, связали веревкой ноги, накинули петлю на шею и поволокли во двор, где на тачанке сидела Вероника, попыхивая цигаркой…
— Зажгите свет в хате! Поставьте стражу вдоль всей улицы! — приказывала грозно. — Я хочу с глазу на глаз поговорить со вчерашним красноармейцем. — Она сбросила с себя тяжелый тулуп, соскочила с тачанки и направилась в хату. Следом за ней поволокли Данилу.
Кто-то из бандитов вынул из-за голенища огарок свечи, зажег и поставил на ножку перевернутой табуретки.
С печи к мужу бросилась Наталья, но ее оттеснили.
— Дорого ты нам достался, орел! — сказала Вероника.
Она чинно уселась в красном углу. Ее большие черные глаза искрились злостью. Белое красивое лицо подергивалось. Правое плечо то и дело вздрагивало. Хромовая блестящая кожанка, перекрещенная ремнями, поскрипывала. Из-под седой кубанки выбивались черные кольца кудрей, прикрывавшие… дырочки — у атаманши не было ушей.
— Чего скулишь, гнида? — Вероника бросила взгляд на Наталью. — Пусть идет к своему красноармейцу. Пропустите ее! А где дети? На печи? Принесите и щенков сюда!
Наталья безмолвно замахала руками, а потом умоляюще закричала:
— Перепугаете! Не надо, не надо! Я не хочу, не хочу, чтобы они видели… Не трогайте хоть их! — Женщина очумело суетилась, не зная, куда податься, куда бежать, к детям или к мужу.
— Давай сюда красных щенков-прокуденят! Пусть понюхают, чем пахнет отцовская революция, — прохрипела Вероника и ткнула пальцем на толстого, приземистого мужчину, в глазах которого столько было покорности, хоть веревки из него вей.
Бандит полез на печь, за ноги постаскивал на лежанку перепуганных детей.
— Ого, сколько наплодила, сука! Голодранцы несчастные, им землицы чужой захотелось! — приговаривал человечек, слезая с печи.
— Поставь их возле отца-христопродавца. Пусть видят, как он будет подыхать, — с ударением выговаривала каждое слово безухая.
Наталья льнула к детям. Затем бухнулась на колени перед Данилой. Он что-то неразборчиво лепетал — веревка не давала возможности ему говорить. На Наталье лица не было.
— Ты — женщина… Если твое сердце не окаменело, ты не осиротишь деток, — умоляла Веронику.