Прокуда в нервной судороге закрыл глаза, ему все грезилась землянка: в углу, у двери, он вылепит лежанку, а там дальше будет стоять стол. Сосновые доски будут пахнуть живицей. Смастерит сам. Красить не станет, нет. Белый, свежевыструганный лучше…
— Яму роешь?.. Не на тот ли свет собрался? — кто-то неожиданно отозвался у него за спиной.
Юрий нехотя повернул голову: этого он не ожидал! Пришла Соломка… Что ее принесло сюда? И все же обрадовался. Все отворачиваются, человеком не считают. А эта, видишь, осмелилась, заглянула к нему во двор.
Соломка была очень хороша собой. Большие, широко раскрытые глаза. Бровки — две черные подковки. Маленький полуоткрытый рот. Казалось, что у Соломки вот-вот сорвется с губ веселое слово.
Рано ей досталось вдовство, не изведала, что такое счастье. По ночам тужила по тому, кто уже не вернется и не согреет сердце, не приголубит, не заглянет в ее небесные глаза.
Текли годы. Сердце чего-то все ждало, к кому-то устремлялось — и не находило. Не бросалась в бездну забытья, как другие: дескать, война все спишет…
Иногда в отчаянии спрашивала себя: зачем она казнится одиночеством, кто все это оценит, кому нужна ее жертвенность?
Сейчас Прокуда смотрел на Соломку. Она переоделась в лазурное — под цвет глаз — платье.
— Не на тот ли свет собрался? — повторила она.
— А тебе до этого какое дело?
— Жаль, если оставишь нас.
— Издеваешься? Иди себе, куда намерилась.
— Я к тебе пришла, Юра. Принесла поесть. Вот возьми, — протянула она белый узелок.
— Я не просил… Еда у меня есть. — Прокуда склонил голову, отвернулся, будто возле него никого не было.
Соломка молча отошла в сторону, присела на траву. Развязала узелок, разостлала белое полотенце. Положила завернутый в газету кусок сала, полпаляницы, жареную картошку в горшочке и повернулась к Юрию.
— Не думай, что подлизываюсь к тебе… Вавилон послал. Говорит, отнеси поесть Прокуде, не умирать же ему с голода среди людей. — Крутнулась и ушла себе, оставив обед.
Юрий порывисто рубанул воздух рукой, будто хотел перерезать ладонью нити невеселых размышлений. Не прикоснувшись к Соломкиному обеду, направился к речке. Хотелось умыться, освежиться — пот выедал глаза.
Речка тихо, мечтательно плескалась, легкий ветерок покрывал гладь воды мелкой зыбью. Разделся и только теперь заметил, что его рубашка и брюки забрызганы, испачканы грязью, как у озорного подростка. Забрел по грудь в воду и принялся стирать одежду. Колодезный ил постепенно выполаскивался. Повыкручивал, порасстилал одежду на траве. Бултыхнулся в воду — даже брызги разлетелись в разные стороны.
Плавал, плескался, тешился, как мальчишка. Прохлада воды сняла усталость.
Потом, разморенный, он даже задремал на берегу. Всплыли перед его глазами видения: в первом узнал лицо Анны, словно вытесанное из суковатого горбыля… Потом всплыла Соломка — она лукаво ему улыбалась, шевелила губами, словно привораживая его… А третий призрак пронесся красным метеором — то была Стелла. Она страстно протягивала к нему длинные красивые руки. Они подняли его и легко несли в неизвестные края соблазна. Нагло высунулся из тьмы-дремы и заслонил собой, затмил все предыдущие призрак безухой. Она ехидно подмигивала ему, мол, чего ты стоишь со своим упрямством?.. Сумей искупить свои грехи, а потом за мои принимайся… И вдруг в черной мантии печали закружилась над его двором огромным коршуном Арина. Затем стремительно бросилась вниз с высоты, схватила лопату и поспешно стала засыпать яму…
Очнулся, пощупал одежду, она была еще влажная. И тут неожиданно чьи-то горячие ладони из-за спины закрыли ему глаза. Прокуда вскрикнул:
— Кто это балуется? — Оторвал цепкие руки от своих глаз, обернулся — перед ним снова стояла Соломка.
— Пообедал, Юра?
— Спасибо. Пообедал, — буркнул он. — Говори, чего липнешь смолой?
— Тю, сумасбродный.
— Хочешь приручить?
— Угадал! В твоих объятиях я бы умерла от… скуки, — звонко засмеялась Соломка, потом добавила: — На моей хате стреху завернула буря… Ты не мог бы?.. Я заплачу… Я сама не отважилась бы к тебе… Дед Вавилон надоумил: скажи, говорит, пусть не артачится. Тебя не убудет, Юра, если поможешь мне. — Соломка исподлобья хитровато посматривала на угрюмого Прокуду. Лукаво прикусила нижнюю губу. Выжидала.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ткнулся было Прокуда в контору, чтобы дали какую-нибудь работу.
Дородная, с мужским лицом, председатель колхоза, которую все величали просто Савишной, медленно бросая слова, выговорила: