Соломка живо сняла с себя вязаную кофту и в одном легком сарафане метнулась к куче сторновки. Принесла два куля. Положила их перед Прокудой, развязала тугие перевясла, дескать, за мной дело не станет, лишь бы ты…
Увлажненная ночным дождем, сторновка покорно ложилась в парки. В том месте, где сноп был скручен перевясельцем, Прокуда топтался ногами. Под тяжестью его тела два снопика сторновки плотнее прилегали друг к другу. Потом старательно расчесывал пальцами золотую гриву каждого парка. Не торопясь откладывал в сторону и начинал колдовать над другим.
Лихо плевал на сухие ладони и пучок за пучком отбирал упругие соломины, а поломанные скатывал вниз. Никогда не приходилось латать стреху — видел лишь, как это делали деды. В жизни все пригодится, если умеешь: ремесло не коромысло — плеч не оттянет.
— Кого же ты хотела позвать, чтобы починить стреху? — Прокуду донимало любопытство.
— Анна обещала. То такая — все в руках горит…
— Давай накрутим вшивку, — отложил в сторону перевясло.
Прокуда выдернул из снопика длинный, ровный прут. Прикинул на глаз, размышлял: обрежь веточки, обдери кору, высуши на солнце — лучшего удилища и не нужно… Ткнул зеленым хвостиком листьев Соломке в руки. Она сложила маленькие пальчики в кулачок, зажала красные прутики. Юрий большими неуклюжими руками крутил прут, словно вил веревку. Соломка едва успевала переставлять руки — подступала к Прокуде, смотрела ему прямо в глаза. Он прятал взгляд, следил за ее ловкими и прыткими пальцами.
Когда он нагибался взять новый прут, Соломка украдкой дула на свои покрасневшие ладони. Они щемили, как будто их посыпали солью. Даже вскочили уже два водянистых волдыря. Но она терпела. Снова и снова хватала зеленый хвостик прутика, переставляла руки — и тонкое деревцо трескалось, скручивались на нем красноватые пленочки коры. Оно вяло и становилось пригодным для пришивки парков.
— А тебе мужская работа к лицу… Щеки стали как пионы.
— Теперь все на женщине лежит. Не привыкать…
— Покажи ладони, — в Прокудиной душе проснулась жалость к ней.
— Горят, как и щеки…
Юрий принес лестницу в сени, прислонил к лазу:
— Поднимайся на чердак. Будешь притягивать и подавать оттуда конец прута.
— Я боюсь… Придержи, еще поедет…
— Подхвачу, если падать будешь…
Вынес из сеней лестницу, прислонил к рогозовой стрехе. Прихватил парки, прутья и забрался на крышу. И вдруг вспомнил: выемки нужно вымащивать, иначе парки будут западать, торчать, неплотно прилегать друг к другу. Спустился, взял хорошую охапку пахучей соломы и снова полез на крышу… Поудобнее устроился, оглянулся, все ли необходимое есть под руками.
— Ну, как говорят старые люди, бог в помощь…
— Пусть помогает! — весело отозвалась с чердака Соломка.
— Я буду пронизывать стреху, тебе посылать прут, а ты обхватишь ею обрешетину, завяжешь узлом и острый конец мне подашь, — растолковывал Прокуда.
— Юра, не учи меня. Не впервой, умею…
— Ну да, конечно. С каких пор сама хозяйничаешь, так научилась коржи с маком есть, — Прокуда своим тяжелым кулаком стучал по парку, чтобы плотнее приставал. — Затягивать не нужно, Соломка. Ослабь немного. Зачем ты так?
— Люблю, чтобы туго было, крепко.
— Мне отсюда виднее, как нужно.
— Прокуда, тебе со мной хорошо? — неожиданно спросила Соломка с чердака.
— Не пугай меня, а то упаду, расшибусь и будешь мне пенсию платить…
— Юрочка, скажи правду. Разве тебе трудно, ну, скажи!
— У тебя сегодня очень игривое настроение. — Прокуда соскребал пальцами со старой соломы зеленую репицу мха, сгребал на землю.
Прокуда умолк. Вспомнил юную Соломку. Девушкой она была крученой-верченой. Заигрывала с ребятами, сыпала остротами, сеяла шутками. Можно было подумать — она во всех влюблена. Парни бегали за ней, увивались, каждому хотелось проводить ее домой, но ни один не знал, к кому из них льнет сердце Соломки.
Мимо двора в это время шествовал куда-то старый Вавилон. Вместо приветствия он молча потряс над головой посохом, мол, вот так бы и давно, Прокуда…
С чердака спорхнула Соломка. Припудренная пылью, заштрихованная паутиной, она излучала свет и счастье. Осмотрела заплатанную стреху.
— Спасибо, Юра. Вдвоем у нас неплохо получается. Правда же?
— Я вот еще сверху граблями, — слегка, как гребешком, причесал золотую гриву сторновки.
— Пошли к колодцу, умоемся и будем ужинать.
— Умыться умоюсь, а есть не хочу. Пойду домой.
— Не ломайся, как сдобный пряник. Я тебя никуда не пущу. Постелю в клуне на сеновале, да и ложись себе.