Он усмехнулся:
— Нет, как у Золушки.
— Я могу просить что угодно?
— Ты меня поняла.
— Тогда домой. Просто домой.
Выдох и вдох, выдох. Я произнесла это слово и только через несколько мгновений начала заново наполнять его привычным смыслом.
Я не хотела открывать глаза, но поток леденящего воздуха, такого знакомого, заставил вскочить с кресла. Уши заложило от треска разлетающегося стекла. Порыв ветра сорвал занавески. Они облепили меня, не давая распутаться. Откуда-то издалека, выбиваясь из плена, начала доноситься музыка. Скрипки. Струны молили, взывали, надрываясь все громче. По коже бежали мурашки. Ветер вил вокруг снежные кружева, сплетавшиеся в прочные канаты. Скрипки, музыка, холод.
— Даже если игра не твоя, ты можешь стать водой, — донеслось до меня через шум.
Что за черт? Он еще смеет смеяться надо мной?! Я отчетливо слышала смех. Заливистый мальчишечий смех, с трудом пробивавшийся сквозь безумие и хаос.
Упав на колени, я закрыла лицо руками. Да хоть апокалипсис! Плевать! Только домой!
Снег. Скрипки. Холод. Тюль сорвало, и осколок горячо мазнул по щеке.
— Домой. Просто домой.
***
Стою на самом краю пропасти, только теперь уже она за спиной. Передо мной — светлая поляна и лес, тишина и покой. Доносится шум волн, бьющихся снизу. Да, я знаю: ровно в шаге от меня, стоит лишь ступить назад, — обрыв. А там, в десятках метров ниже, море бьется о скалы. Ветер дует в лицо, и так просто отпустить мысли, развести руки в стороны и шагнуть. Но не вперед, а назад.
— Боже! — судорожный вздох привел меня в чувство.
Открыв глаза, я разглядела потолок. Он пошел трещинами, когда меня и на свете еще не было. Побелка местами отвалилась, местами держалась. Но узоры, из которых я писала причудливые картины в своем воображении, остались. Да и куда им деваться?
В комнате было душно. Я опять неправильно растопила печь. И когда научусь? Дыма-то, мама, сколько дыма! Отряхнулась. Все было на месте. Последние страницы потрескивали в пламени, голова кружилась, но все было нормально. Нор-маль-но. Лишь немного саднила щека.
За окном темно, через старенькие порванные занавески не различить звезд. Света от подкопченной лампадки хватает, чтобы нагнуться над большим зеркалом в деревянной оправе, вглядеться. Девушка. Чуть взлохмаченная, с порезанной щекой, в старой ночнушке. Глаза блестят, в лихорадке глядя из зазеркалья.
— Чумазая, — вслух подметила я и стерла со лба полоску из сажи. Глубоко вздохнула и засмеялась. — Ну что, надышалась угаром? — с легким укором поинтересовалась у отражения и, состроив грозную мину, погрозила пальцем. На левом запястье мелькнула татуировка — легкое черное перышко.
Горький смех оборвался.
Обернувшись к столу, я схватила бумагу, разыскала карандаш, села на скамейку спиной к отражению и вывела первые буквы.
***
Девушка, идущая по запыленной дороге, остановилась. Что заставило ее это сделать? Может, странный мальчишка, явившийся из ниоткуда?
— Я немножко соврал, — мальчишка улыбнулся, и вокруг темных глаз побежали задорные маленькие морщинки. — Сказал, что ты не вернешься. Но обычно люди спрашивают о ближайшем времени, а не об абсолютном, правда? Но ведь ты не сердишься на меня всерьез? — он подошел ближе. — Правда, тебе придется немножко подождать.
— О чем ты?
Ей было, в общем-то, все равно. Она не знала, с чего этот странный мальчишка явился и рассуждает о чем-то неясном. Ей нужно двигаться дальше. Дорога зовет.
— Я бы задал вопрос: «Сколько?» И ответил бы: «Жизнь». Всего только жизнь. Ты согласна?
Желтая пыль на дороге осела, а унылый пейзаж превратился в полную красок и жизни поляну. Послышалась музыка.
— Скрипки! — мальчишка засунул руки в карманы и опять усмехнулся.
Память!
— Негодник! — я бросилась на мальчишку, колотя кулаками по его груди. Он смеялся и морщился, пока не поймал меня за руки и не обнял так крепко, что легкие чуть не забыли про воздух. — Жаль, ты бессмертный. Прибила бы, ей Богу!
— Погоди еще с этим. Успеется.
Я подняла взгляд на Негги — мальчишку, который за мгновение вырос до взрослого мужчины.
— Тебе нужно будет еще кое с кем повидаться. Поверь, ты обязательно увидишь дорогих тебе людей, — и он вновь рассмеялся в голос, глядя в мои чуть смущенные, недоверчивые глаза. — Тебе же известно, что время в Сотах до жути капризное.