— Ну и фиг с тобой! — в сердцах бросила я и пошла искать умывальник.
Во дворе тоже происходило занятное действо. Братья учились рубить дрова под руководством мальчишки, который до этого мирно щебетал у окошка таверны. Видимо, благоверная покинула юного Ромео, и он от нечего делать, решил помочь двум великовозрастным неумехам.
Отмывшись, я вернулась обратно к корове.
— Милая, если ты решила, что так просто отделалась от Афеды Алексеевны, спешу тебя разочаровать. Я тоже не лыком шита!
С этими словами я коряво, но смело принялась доить. Ближе к концу занятие мне даже начало нравиться, только заныла спина от скрючивания. Когда ведро благополучно переместилось на кухню, я взялась за тряпку.
Кухня представляла собой просторную комнату, в которой надлежало помыть полы и протереть столы с полками от муки и картофельных шкурок. Когда вода была налита, а тряпка перехвачена, за окном послышались сдавленные ругательства и крики, которые исходили от братьев и адресовались мне.
— Какого лешего?! — я выбежала на улицу, и моему взору открылось прелюбопытное зрелище.
Одуревшая не пойми от чего корова, хотя причина стала понятна, когда я подняла глаза чуть выше, галопировала на сверхскоростях по двору, а Ганс оседлал несчастное животное задом наперед и выкрикивал проклятия мне, Гайну, всем Книгам мира, а в особенности — корове. Старший брат нашел себе занятие, ничуть не уступавшее по колоритности и энергетическим затратам: он носился за буренкой, стараясь ухватить ее за хвост или обрывок веревки, волочившийся следом. Оба брата были вооружены топорами, а некогда упорядоченная поленница была разбросана по двору. Все периодически натыкались на поленья, но это не создавало особых препятствий забегу.
Зрелище, надо сказать, эпохальное! Когда в поле зрения коровы появилась я, животина круто развернулась, издала душераздирающее «Му-у-у!» и понеслась в мою сторону.
Ганс каким-то чудом все еще держался в «седле» и даже успел войти во вкус, размахивая над головой топором на манер пьяного Чингачгука и вопя на всю округу «На абордаж!» Конструкция «корова + Ганс с топором» неслась в мою сторону во всех копыта, так что ничего не оставалось, кроме как развернуться на сто восемьдесят градусов и рвануть в противоположную сторону с криками: «Мама!»
Не знаю, сколько бы выдержал мой хиленький организм, но гонка прекратилась весьма специфическим образом. Гайн, бегущий позади нас с коровой, умудрился-таки ухватить животное за хвост. Корова брыкнулась, заехала копытом обидчику в грудь, однако остановилась как вкопанная. Ганс, не ожидавший такого поворота событий, разжал руки и полетел через рога, живописно расставив локти и матерясь на протяжении всего непродолжительного полета. Мне повезло еще меньше: приземлиться он решил на ближайший аэродром — на меня. Спасибо звездам, Ганс потерял топор еще во время полета, не то валяться бы мне в пыли в двойном экземпляре. Всегда мечтала умереть зарубленной топором, вылетевшим из руки человека, сброшенного коровой!
— Ты как? Живая? — сквозь ругань и стоны поинтересовался Ганс.
— Скорее да, чем нет, — протянула я, хотя абсолютно не была уверена в сказанном.
Когда мы поднялись, представшая взору картина выглядела весьма и весьма плачевно.
Двор был в руинах. Поленья валялись даже на крышах ближайших строений. Буренка стояла словно замороженная, и только безумно вращающиеся глаза выдавали в ней живое существо. Я с ужасом оглядела последствия скачки, пытаясь подсчитать, во сколько нам выльется невинная забава.
— Да уж…
— Федь, — Гайн даже не поднимал головы, безразлично уставившись на землю. — Какого лешего ты буренку не привязала?
— А должна была?
— Ясно.
— Интересно, нас могут за это посадить? — спросила я больше у себя, чем у кого-то из присутствующих, в полной тишине.
Никто не ругался, только откуда-то сзади доносились всхлипывания и тяжелые вздохи. Обернувшись, я увидела хозяина гостиницы. Он не оценивал ущерб и не собирался нас четвертовать или располосовывать, а привалился спиной к косяку и, держась одной рукой за сердце, другой — за голову, тихо сползал на землю. Сначала мне показалось, у него случился инфаркт: он задыхался и весь покраснел. Но оказалось хозяин откровенно обхохатывался. Слезы текли по пунцовым щекам, и бедолага то и дело заходился в новом приступе смеха.