Так с включенными мигалками полицейских машин и частыми остановками по нужде, меня только к вечеру довезли в распределитель. Я думал, что наконец-то все закончится, но я ошибался. Все закончилось только через три дня, пока из Севастополя не приехал знакомый Мамедова, командовавший бригадой ДШБ и не забрал призывника, то-бишь меня, само собой с согласия всех учителей.
Служба в армии, как и сказал отец, была для меня отдыхом. Но я все равно старался нагружать себя тренировками, но с таким графиком, получалось не очень. По моему мнению, у солдат слишком много свободного времени.
В военной части, отношение к моей персоне было не однозначным. Кроме командира части, генерал-майора Евсеева, меня никто не любил. Офицеры не любили, за то, что во время учений и тренировок давал советы. Хоть они и были правильными, но мало какому офицеру понравится, что его учит простой срочник.
Сослуживцы не любили, за то же самое, из-за меня им приходилось то отжиматься, то совершать марш-броски в полной экипировке. Что никак не способствовало дружеским отношениям. Один раз даже пытались приструнить, но после того как я 'наковылял' десятерым дембелям, смирились.
Больше всех, меня не любил старшина роты, мичман Шубодеров. Как то, во время выдачи сигарет, а тем, кто не курит, сахара, я отказался от своего сахара, по той причине, что хранить его негде.
В прикроватной тумбочки, нельзя хранить съестные продукты, там должны находиться только письменные принадлежности с письмами и 'мыльно-рыльное': зубная щетка, паста, бритва и т. п.
Шубодерову не понравилось, что я отказался от пайка, так как, из-за этого, ему пришлось-бы заниматься бумажной волокитой. И после того, как я стал настаивать на своем, мичман попытался ударить меня в лицо. Я легко уклонился от удара и подтолкнул старшину в спину, придавая ему ускорение. Мичман с силой врезался в стену и разбил нос.
Если бы я тогда знал, к чему это приведет, я бы ни за что не отказался от сахара.
На девятом месяце службы, когда я бегал на плацу, по разрешению командира роты, с вещь мешком набитым песком, я услышал звук приближающегося, со спины, УАЗа. Но не придал этому значения, по плацу периодически кто-то проезжал в сторону КПП и обратно.
Я слышал, как звук нарастал и думал, что водитель просто спешит. И только, когда звук стал совсем близко, я повернулся, но было поздно.
Мне ампутировали левые руку и ногу, удалили часть левого легкого. На правой руке осталось только три пальца: большой, указательный и средний и все это, не считая мелких травм, порезов и ушибов, из-за сахара. Из-за него случился конфликт с мичманом, который не выдержал насмешек за своей спиной. Из-за него мичман напился и решил отомстить срочнику, который его унизил. Из-за него я стал инвалидом, и все мои мысли стали сводится к тому, как покончить собой, так как теперь, я сам даже по нужде сходить не могу.
Но осенью, все изменилось, и у меня появилась надежда, на нормальную, полноценную жизнь.
Самый длинный день.
Я лежал в Московском военном госпитале, на третьем этаже, в отдельной палате с телевизором и тревожной кнопкой.
Лежа на кровати и, так как больше нечего не мог, а телевизор вызывал у меня раздражение, смотрел в окно. За окном шел первый снег и обычно люди радуются этому, но не я. Я вообще не замечал снега, я продумывал, как добраться до окна, разбить его и сбросится в низ. Но моим мыслям помешали крики за дверью, один из голосов принадлежал врачу, а второй, до боли знакомый, из моей прошлой, полноценной жизни.
- Я тебе бумажку дал, чего тебе еще надо - вещал знакомый голос, на все отделение.
- Но так нельзя, ведь человек живой - вторил ему голос врача.
Потом голоса стихли, по-видимому, говорившие зашли в кабинет и через минуту продолжились на тех же повышенных тонах.
- Лечить надо уметь, а не ждать пока парень наложит на себя руки - говорил первый.
- Ты меня еще поучи... - начал было второй, но его перебил первый.
- Надо будет и поучу. Все, харе лясы точить.
И тут врач закричал.
- Не пускайте его в палату, вызовите охрану.
- Бойцы, - заорал первый, прямо возле двери моей палаты.
Я не мог не узнать этот голос, но господи, как же я не хочу, чтобы мой наставник видел меня в таком виде. Ведь он меня учил для чего-то большего, а теперь, увидев меня, он поймет, что все его усилия пропали даром.
- К бою - продолжал кричать мой бывший наставник - никого к двери не подпускать.
Услышав звук передергивания нескольких затворов, мне стало не по себе. Неужели мой наставник настолько отмороженный, что отдаст приказ стрелять по медперсоналу? А его бойцы, они что, больные на голову, чтобы выполнить такой приказ?
Дверь в палату открылась, и в нее вошел, все такой же смуглый и здоровый как гора, дагестанец, по фамилии Мамедов.
- Здорова лежебока - радостно сказал он.
- Здравия желаю, товарищ полковник - попытался я изобразить улыбку.
В руке полковник держал большую клетчатую сумку, чем-то набитую настолько, что она напоминала большой мяч с гранями.
- Обижаешь - Мамедов кивнул на свои погоны, на которых сияли генеральские звезды. - Не устал здесь отдыхать? - спросил он, ставя сумку на пол.
Я не успел ему ничего ответить. За дверью началась, какая то суета и полковник... то есть уже генерал-майор начал спешно извлекать из сумки теплые вещи, бушлат, ватные штаны, вязаную шапочку и один ботинок.
- А можно узнать, что происходит?
- По ходу дела все узнаешь - ответил Мамедов и принялся меня одевать.
- Мне кажется я слишком тепло одет, для этого времени года - сказал я, после того как Мамедов меня одел - сейчас идет только первый снег и больших морозов не предвидится.
- Там, куда мы направляемся, уже далеко не первый снег - ответил он и взял меня на руки, как жених невесту.
- А куда мы направляемся? - снова спросил я.
- Мы - на его лице появилась довольная гримаса - отправляемся на тот свет.
Я и так ничего не понимаю, а теперь вообще склонен считать, что мой бывший наставник сбрендил. Я, конечно, помню, что говорил отец, о том кому из наставников я могу доверять как ему. Это гусар Матвеевич и вояка Мамедов. Но после того, как последний вынес меня в коридор, мои сомнения, на счет его умственных способностей, усилились.
В коридоре стояло четыре бойца, в полной экипировки спецназа, с Калашниковыми и держали под прицелом, лежащий на полу, медперсонал.
- Вы не террористы?
Мамедов посмотрел на меня так, как смотрят на дебилов.
- Охренел, что ли - говорил он, спускаясь со мной по лестнице, впереди своих бойцов - этот придурок, главврач, не хотел тебя отпускать. Даже после того как я показал ему свидетельство о твоей смерти.
Вот это новость, прямо камень с плеч. Так глядишь, точно, на тот свет попрем, всем скопом, вместе с Мамедовым и его шизанутыми бойцами. Что вообще происходит, что, мать вашу, за ересь несет этот смуглый увалень.
На первом этаже ситуация была примерно такая же как и на третьем, за исключением того, что бойцов было больше и медперсонал не лежал, а стоял с поднятыми руками.
У входа в госпиталь стояло четыре бронеавтомобиля 'тигр'. Два из которых, первый и последний, с пулеметными турелями, в которых сидело по бойцу.
Выйдя из госпиталя, Мамедов подошел к задней двери второго 'тигра', один из бойцов открыл дверь, и он меня усадил на заднее сидение. Рядом сидел еще один инвалид, но у него не было лишь правой ноги, по колено. Этот парень помог мне пристегнуться ремнем безопасности.