запел рослый «вахман» в самолете. Его поддержали. Голосов было не слышно — их заглушал рев двигателей. Но люди пели. Они, заклейменные, бесправные и голодные рабы, теперь вырвались из плена! Кончилась каторга, позади остался ад!
Летчик чувствует: скорости на пробеге хватает. Пора подать ручку от себя. Стабилизатор, приподнявшись, оторвет от бетонки хвостовое колесо. С двух, передних, воздух, став подъемной силой, понесет машину на крыльях, поднимая ее выше и выше.
Девятаев подает ручку управления вперед. Штурвал должен идти легко. Михаил его проверял. А тут словно заклинило. Давит на ручку что есть мочи. Хвост «хейнкеля» не поднимается. Какая-то тайная сила превозмогает напряженные усилия летчика.
Еще последнее усилие. Самолет лишь дернулся в кренах. И мчится на трех точках.
Не взлететь!..
Выход единственный — прекратить пробег.
Рывком сбросил газ. Тяги у винтов не стало. Но «хейнкель», разогнавшись, стремительно мчится по инерции. Критический момент для гашения скорости остался там, где боролся со штурвалом. Здесь бетонка полого пошла к морю.
Тормозить нельзя — самолет может скапотировать, перевернуться через моторы. И все-таки нажал на тормоза, хвостовое оперение поднялось. Отпустил. Услышал удар заднего колеса о бетонку. Еще раз резко затормозил и отпустил. Еще «костыль» стукнул по бетонке.
Скорость стала угасать, но на разворот идти рано: сразу перевернешься.
А впереди, за полосой, обрыв и море.
Все, теперь конец!
Море проглотит и самолет, и тех, кто был в нем.
Остались секунды.
Под колесами уже не бетонка, а прибрежный снег и песок.
На последних метрах остался последний шанс.
Бытует у летчиков неписаный закон: если в критическом положении ты использовал девяносто девять шансов из ста, а про сотый забыл, то не можешь считать, что сделал все. Ты обязан, должен найти этот неуловимый сотый!
И, вспомнив о том шансе, Михаил что есть сил жмет на левую педаль тормоза, правому мотору — обороты.
Самолет лихорадочно задрожал, затрясся. И будто куда-то рухнул. Консоль левой плоскости распорола снег и песок, правая, приподняв колесо, вздыбилась к небу. В фюзеляже всех посрывало с мест, прижало к стене, разбросало на полу.
Летчик медленно поднял веки. В кабине темно, снаружи ее обложила пелена белого дыма.
«Что это? Пожар? Сломал шасси? Теперь — никуда…»
Нет, не дым — пыль. Самолет стоит на своих ногах, оба винта крутятся.
«Почему не взлетел? Что давит на штурвал?»
Ответа ждут и другие. Они ничего не знают.
— Володька! — кричит Соколову.— Струбцинки остались.
Тот мигом выскочил.
— Ни одной красной штучки нет.
Попробовал штурвалом руль высоты. Ходит свободно. Что же случилось на взлете? Что зажимает? Силы в руках мало?..
Умоляюще ждут ответа Соколов, Кривоногов, Кутергин. Смотрят в глаза.
— Не отходите от меня. Когда скажу, жмите на эту ручку.
Немцы увидели… С пригорка, где густо торчали стволы зениток, бегут солдаты. Бегут с другой стороны.
— Сейчас окружат! — голос от страха у кого-то охрип. Михаилу с пилотского кресла видней: немцы бегут без
оружия. Значит, торопятся помочь своим. Жестами объяснил это Соколову.
Но если у кого-то вспыхнула нотка страха — хорошего не жди. И за спиной нарастал угрожающий гвалт.
— Никакой он не летчик!
— Предал нас!..
— Пулю ему!
Соколов вырвал винтовку и встал рядом с летчиком.
А летчик размышлял…
Эти солдаты не страшны. И пусть подальше отбегут от батарей, будет безопасней. Но вот беда — не взлетел при встречном, а тут ветер попутный, впереди ангары, торчит кирпичная труба, какие-то вышки. Начинать разбег нужно только с прежнего места. Но что делается там? Женщина-стартер, конечно же, сказала по телефону дежурному, что «хейнкель» не послушался ее. Ведь все летчики здесь аккуратны и исполнительны. А этот без разрешения рванул, помчался, и она не заметила взлета… А может, уже поднята тревога?.. Но тогда зенитчики остались бы на месте и крутили стволы своих пушек. Будь что будет, иного нет. А ведь верил сам и другим внушал, что все произойдет чуть ли не мгновенно…
Немцы все ближе и ближе.
Только что смиренно стоявший «хейнкель» ринулся на них. Не успевшие уклониться попали под колеса… Самолет бежит по бетонке. И уже недалеко от стартера Девятаев увидел, как по рулежным дорожкам к взлетной полосе выкатывались «юнкерсы».
Развернул машину на сто восемьдесят градусов. И снова два винта на предельных оборотах врезались в воздух. Вдали блеснула полоска едва не поглотившего их моря.