И когда Володе Соколову, выброшенному при ударе колесами о землю из штурманского кресла, вправляли вывихнутую ногу, а Михаил, приводя его в чувство, растирал снегом виски, тоже не вспомнил об аптечке.
— Где мы? — невнятно спросил Володя.— Мы — дома, у своих?
На это ответить пока никто не мог.
Линию фронта видели, за нее, вроде бы, перелетели.
Но…
— Двинем, ребята, в лес! — у Кривоногова на замызганном плече немецкая винтовка. Будто он станет с ней неприступной охранной силой.
— Да, если тут немцы,— Михаил Емец вспомнил партизанские дни,— то только — лес. Фрицы его боятся. А нас — целый отряд!
— Митинг окончен! — отрубил Девятаев.— Снимаем с самолета пулемет. И если сунутся…
Жирная, раскисшая земля, едва по ней шагнули, стала засасывать долбанки. Их не вытащить, как от липкой бумаги муха не может оторвать свои лапки. Трое повалились в изнеможении.
А на опушке дробно простучал автомат. Чей — сразу не распознать.
Действительно, перебьют как мух, прилипших к бумаге-ловушке.
Надо укрыться!
Скорее к самолету! Там пушка, еще пулемет, у Ивана винтовка…
Рассыпались в утробе «хейнкеля» в тугом, тревожном ожидании. Командовать «крепостью-гарнизоном» стал Девятаев.
— Из пулемета стрелять вот так,— показал товарищам, но очереди не дал. А вдруг у опушки, где дробнул автомат, наши? — Если будут подходить немцы, подпускать ближе. Без моего приказа не стрелять. Биться до конца!
Рассудительный Емец дополнил:
— На «Варяге» матросы последнюю песню пели…
А мы, давайте, письмо оставим. Пусть наши потом узнают…
— Пиши, комиссар!
На обороте немецкой карты легли слова, написанные карандашом из планшета штурмана:
«Мы, десять советских граждан, находясь в плену на немецком острове Узедом, подготовили побег и 8 февраля 1945 убили вахмана, переодели в его форму нашего товарища и захватили немецкий самолет, поднялись на нем с аэродрома, нас обстреливали и преследовали. Посадили самолет в неизвестном месте. Если пас будут окружать немцы, будем биться до последнего патрона. Наши адреса и документы убитого вахмана при этом прилагаем».
Все десятеро в тревожном безмолвии поставили свои подписи и указали домашние адреса.
— Володька,— Девятаев посмотрел на одноглазого Немченко,— иди положи бумаги под консоль самолета. Если будем гореть, там их успеют взять.
Летчик поудобнее устроился у пулемета в кабине стрелка-радиста. Отсюда и обзор лучше, и командный пункт «гарнизона» самый подходящий.
Приметил: какие-то люди перебегают меж стволов в лесу. Подтягиваются ближе. В белых маскировочных халатах. С автоматами, но без стрельбы.
А Михаил держит их на прицеле турельного…
Если не стреляют, то кто?.. Или немцы идут на выручку, или наши крадутся?.. Немцы, пожалуй, бежали бы во весь рост, как зенитчики на узедомском аэродроме… Подползают по грязи в маскировочных халатах, словно белые островки снега.
Кто же ползет-крадется?
Девятаев поднял ствол турельного вверх. И тут же услышал:
— Фрицы, хенде хох, сдавайся!
Голос пришел снизу. Высовываясь рядом с пулеметом, Девятаев крикнул:
— Не стреляйте! Мы не фрицы, мы — русские!..
— Мы из плена, мы — свои! — затараторили обрадованно в кабине, высовывая головы через рамы.
Откуда-то из-под правого мотора невидимый серьезно спросил:
— А ругаться по-русски можете?
В ответ услышал такую непечатную тираду, которую ни один немец не способен произнести.
— Тогда ясно! — у фюзеляжа выросла фигура с автоматом.— Давай один на переговоры.
— Звездочка на шапке — наша! Айда, братцы! — крикнул Девятаев с «командного пункта».— Вылезайте, черти полосатые!
Да, полосатые… Всего несколько часов назад, перед утренним рассветом, один из них — пленный с лагерным номером 11189 — увидел на посвежевшем небе заветную звездочку и торопливым словом «Сегодня!» растревожил других… Потом они засыпали бомбовые воронки на рулежной полосе — на этот раз готовили ее для себя. Каких-нибудь два часа назад они с номерными знаками на полосатых арестантских робах старательно расчищали заброшенный капонир, разводили костер для вахмана… Сегодня «политикану» оставалось «два дня жизни»…
И теперь, выползая из разбитого «хейнкеля», они, падая, спотыкаясь от изнеможения, бежали навстречу русским солдатам.
— Братцы! Свои! Наши! Мы — из плена!.. Солдаты подхватили на руки худых, костлявых, плачущих от счастья людей, понесли к себе, в тепло и уют…