Вскоре в дивизию поступил приказ: перебазироваться в район Равы-Русской. Решив, что это будет, видимо, наша последняя база на собственной территории, я снова вспомнил о Михаиле Девятаеве. Где же он приземлился? Даже если его не схватят немцы, ему не пробраться к линии фронта. Ведь в лесах Западной Украины хозяйничают шайки бандеровцев.
О судьбе Девятаева мы узнали много лет спустя. Это не просто героическая, а поистине легендарная история.
… Существовавший в то время «порядок» расследования подобных случаев надолго похоронил в бумагах самоотверженный подвиг советских людей, и прежде всего их вдохновителя и вожака. Лишь когда была восстановлена правда и история этого подвига, Девятаев прибыл в Москву, чтобы встретиться здесь со своими боевыми друзьями и сподвижниками, вспомнить вместе с ними подробности необычайного перелета.
Тогда и я после многих лет разлуки и неведения увидел бывшего своего летчика, о котором много думал на фронте, не раз мысленно шел с ним по мрачным лабиринтам вражеского плена. Мы с Девятаевым разыскали на карте тот населенный пункт Львовской области, из которого он вылетел на боевое задание, припомнили его последний воздушный бой».
… Министр речного флота России в большом светлом кабинете, застеленном мягкими коврами, усадил Девятаева напротив себя и предложил «расширить» очерк, опубликованный накануне в «Литературной газете». Время для рассказа не ограничил.
— Про все рассказывайте, Михаил Петрович.
Петрович «исповедывался» почти час, полагая, что его слушает только Зосима Алексеевич Шашков. Министр не перебивал. Но иногда, подливая в стаканы минеральной воды, вежливо, тактично или поддакивал, или участливо, заинтересованно о чем-нибудь осторожно спрашивал.
Девятаев чувствовал здесь другое отношение к себе, совсем не такое, как там, где особо «бдительные» служащие пристрастно «выясняли», кто дал ему самолет и с каким заданием он летел.
— Вот и все,— закончил рассказ.
Министр поднялся за столом и, глядя поверх собеседника, погромче спросил:
— Ясно, товарищи?
Волжский капитан обернулся и… оторопел. На стульях вдоль стен большого кабинета сидели работники министерства. Как они вошли, он не слышал, их шаги поглотил мягкий ковер.
Была еще беседа с министром, теперь, действительно, один на один. Зосима Алексеевич спросил, на каком судне хотел бы капитанствовать Девятаев.
— Так я работаю на РБТ.
— Рейдовый для вашего размаха маловат. Хотите, назначим на транзитный трехпалубный новой постройки?
— Нет, не потяну. Опыта нет,— честно признался Девятаев.— Да и живу в Казани, семья, дети…
— Это я к слову,— улыбнулся министр.— В Сормове заканчивается постройка первого теплохода на подводных крыльях. Скоро начнутся государственные испытания. Хороший корабль, скорость семьдесят километров. Слыхали про такой?
— Понятия не имею…
— У него, как у самолета, есть даже угол атаки крыла. Таких судов доселе не бывало.
Девятаев еще не догадался, на что намекал министр. А тот продолжал:
— Конструкторы просили на «Ракету» и катерника, и летчика. Но чтобы оба были речниками. Катерника мы подобрали, еще кандидатура — только ваша. Надеюсь, согласие дадите.
— Так я же в этом деле ничего не смыслю,— растерялся Михаил от неожиданного предложения.
— Уж если вы там завладели их самолетом, здесь-то все будет проще, здесь дома. И вообще на «летучем» корабле летать полагается летчику. Вам, как говорится, и карты в руки. Подумайте, пока еще денька три-четыре побудете в Москве. Вас хотят видеть в Комитете ветеранов войны, Маресьев разыскивает. И Покрышкин звонил. Повстречайтесь с ними. Ведь друзья боевые.
… В Сормове Девятаева почтительно встретил главный конструктор кораблей на подводных крыльях Ростислав Евгеньевич Алексеев, его сотрудники, капитан-испытатель «Ракеты» Виктор Григорьевич Полуэктов, механик Николай Петрович Горбиков.
Девятаев понимал, что для него, впервые увидевшего «Ракету», многое здесь будет новым, неизвестным. И прежде всего — скорость. Вода, речной фарватер — это не небо, где истребитель становится истребителем… Полуэктов же, спокойный, рассудительный человек, знает в «Ракете» каждую заклепочку. При постройке судна он подсказал конструкторам больше ста дельных предложений. И потому при первой же встрече Девятаев откровенно сказал ему: