Далее сестры Перри. Этель была медсестрой, а Хед чувствовал: замеченная Борроу личность в униформе медсестры как-то связана с преступлением. Это могла быть женщина или маленький мужчина, но если верно последнее предположение, то при чем тут Этель? Могла ли она одолжить свои форму и чепчик, и если да, то кому?
Лилиан. Далее он подумал о ней. Она могла нечаянно сказать Мортимеру что-то такое, что заставило его насторожиться, когда Хед пришел опрашивать его. Например, о том, что ее сестра кому-то одолжила форму и чепец. Или о чем угодно! Возможно, ее следует расспросить более тщательно, нежели Мортимера.
На дознании не говорилось о возможной связи преступления и следов велосипеда, как не пояснялся и явно бесплодный призыв полиции к велосипедистам и медсестрам, но естественно, что в поселке немедленно увязали его с убийством, и редактор «Смотрителя» сделал это темой статьи. Конечно, общественность знала, что следы убийцы шли от калитки и обратно. И теперь, взглянув за калитку, Хед мог увидеть, что земля истоптана журналистами и ротозеями.
Пока инспектор стоял в раздумьях, к нему подошел человек, которого он ранее видел у входа в «Герцога Йоркского». Он радостно поздоровался:
– Доброе утро, мистер Хед.
– Вовсе не доброе, – ответил тот. – Во всяком случае, пока.
– Не возражаете, если я пройду в усадьбу и поговорю с Арабеллой Канн? – спросил журналист. – Я должен кое-что передать.
– Возражаю, причем активно, – ответил Хед. – Пока я не продвинусь в расследовании, я возражаю против того, чтобы связанных с делом лиц расспрашивали посторонние, будь то вы или кто угодно еще. Как вы знаете, это повлияет на их мнение и усложнит мою работу.
– Хорошо, я не буду беспокоить ее, – разочарованно пообещал журналист. – Но не можете ли вы сказать мне что-нибудь о деле? А то я здесь лишь время теряю, а так и нагоняй от начальства получить недолго.
– Вы можете сообщить, что у нас есть многообещающая линия расследования, и мы надеемся, что в течение нескольких дней она разовьется, – сказал Хед. – Я знаю, вашему редактору это покажется пустяком, но это максимум, что я могу сказать, пока сам не узнаю больше.
– Пустяк? – довольно повторил журналист. – Когда завтра утром вы раскроете газету и увидите, что я сделаю из него, вы обнаружите, что столько наговорили! Колонки на полторы!
– Ну, доброго вам утра, мистер Симпсон, – попрощался Хед. – Я иду внутрь.
Он прошел через ворота и направился в усадьбу. Кстати, вот что он прочел на следующее утро в одной из газет:
Инспектор Хед, имя которого хорошо знакомо нашим читателям, дал интервью нашему специальному корреспонденту на месте преступления. Он сообщил, что расследование приближается к установлению личности убийцы, но в интересах закона мы вынуждены умолчать о том, в каком именно направлении развивается деятельность полиции Вестингборо. В течение ближайших дней можно ожидать стремительного развития событий, и можно с уверенностью предполагать, что убийство в усадьбе…
И так далее, и тому подобное – на полторы колонки и даже чуть больше – настолько этот журналист сумел растянуть простую фразу Хеда. Ведь это место на странице было зарезервировано для освещения дела об убийстве, и его нужно было заполнить. Подзаголовок, набранный полужирным шрифтом, помог заполнить пространство, также помогло и описание зимнего пейзажа; в следующем выпуске можно было ожидать сообщения, что для холодного времени года воцарилась необычайно мягкая погода, и очередного предсказания скорого раскрытия дела.
Но все это в будущем, а пока Хед шел по дорожке, пересекая лужайку и направляясь к усадьбе. Окна, выходившие на фасад, были закрыты шторами, и дом выглядел непривычно уныло – похороны Картера были назначены именно на этот день. Наследник – высокий и, судя по внешнему виду, недоедающий священник нонконформистской церкви по имени Септимус Снуд. Радовался он наследству или нет, но приличия явно намеревался соблюдать. Будучи дальним родственником и единственным из объявившихся наследников (хотя в завещании, помимо него, было упомянуто еще два человека), он обосновался в усадьбе, взяв на себя руководство происходящим. Помимо прочего всем слугам и конюхам он дал возможность выбора между уведомлением об увольнении через месяц либо немедленном получении зарплаты за этот период. Он намеревался как можно быстрее продать все на аукционе, так как был единственным душеприказчиком.