Бродяга не оказывал сопротивления, пока полицейские опустошали его карманы – он давно привык к рутине в участке и в судах. В Вестингборо это было его восемнадцатое обвинение в попрошайничестве, а ведь это не единственный населенный пункт, претерпевавший его выходки. Уэллс называл каждый изъятый предмет, и дежурный сержант присвистнул, услышав о «двух фунтах и одном шиллинге серебром, а также девяти пении».
– Нет, ну, конечно, он не работает, – вырвалось у него. – Выставлять себя на посмешище куда выгоднее!
– И намного, – сказал Уэллс, обыскав последний карман. – Теперь, Эрастус, сядь на ту скамью у стены и подыми ноги, чтобы я смог увидеть подошвы.
– Э-э. Раньше так не делали, – возмутился бродяга.
– Не думай о том, делали так или нет. Садись на скамью. Делай, что говорят, и не создавай проблем!
– Но так не принято! – настаивал Эрастус. – Раньше меня никогда не заставляли проделывать такое. Я подам жалобу, вот, что я сделаю. Вам нужно обходиться со мной по общепринятому… Эй!
Уэллс, не церемонясь, схватил его за ухо и подтолкнул к скамье.
– Что такое? – недоумевал попрошайка. – Хорошо, сержант, я иду. Сяду я на скамью.
Уэллс дал ему продолжить путь самостоятельно, и бродяга уселся на скамью, взглянув на полицейский.
– Так чё вам надо? – угрюмо спросил он.
– Подними ноги так, чтобы я смог увидеть подошвы. По очереди, одну за другой, – приказал Уэллс. – Сначала правую. Ну же, подыми ее!
Взявшись руками за колено Эрастус поднял ногу – так, что подошва его башмака приняла вертикальное положение. Уэллс сперва быстро взглянул на нее, а затем опустился на колени, чтобы изучить более тщательно.
– Ха-ха! – фыркнул Эрастус. – Ха-ха-ха! Коп впервые встает передо мной на колени. Сейчас еще подошву поцелует!
Уэллс не обратил на его слова никакого внимания, возможно, он даже не расслышал их – так сильно его увлекло разглядывание подошвы. В конце концов он велел Эрастусу:
– Теперь опусти эту ногу и дай мне взглянуть на вторую. Подыми левую ногу.
С показной поспешностью Эрастус подчинился, в ухмылке обнажив зубы (кстати, они были так же уродливы, как и его лицо). Вторую подошву Уэллс рассмотрел куда быстрее, чем первую.
– Нашлись! – объявил он. – Борроу, прежде чем упечь Эрастуса за решетку, мы отправим его прямо к суперинтенданту. Готов поспорить: впервые в жизни он может принести какую-то пользу.
Но услышавший эти слова Эрастус тут же возразил, что это не по правилам. У него была явная антипатия к суперинтенданту Уоддену: по мнению Эрастуса, говорить с ним было сложно, а его глаза словно буравили тебя до самой души. Возможно, Уодден был единственным человеком, способным вызвать у него чувство стыда, поэтому бродяга вновь заявил, что это «не по правилам».
Но безуспешно. Уэллс и Борроу схватили попрошайку со всей полицейской силой и потащили свою съежившуюся жертву к кабинету Уоддена. Уэллс постучал и услышал: «Войдите». Полицейские затолкали Эрастуса в кабинет, поставив его перед столом Уоддена.
– Суперинтендант, на нем те башмаки, которые мы искали, – доложил Уэллс. – Сегодня в шестнадцать сорок он был арестован из-за своего обычного правонарушения, к которому добавилось употребление нецензурной лексики.
– В башмаках, так? – констатировал Уодден, немного откинувшись на спинку стула. Он окинул Эрастуса свирепым взглядом. – Донниторн, немедленно снимите башмаки, – приказал он мгновенно изменившимся голосом.
– Но… но… это не по правилам, – заканючил Эрастус.
– СНИМИТЕ БАШМАКИ, – повторил Уодден, да так громко, что задребезжали стекла в окнах. – СЕЙЧАС ЖЕ! НЕМЕДЛЕННО!
Эрастус опустился сперва на одно колено и снял один башмак, затем он сменил позу и снял второй, в итоге выставив напоказ ноги, обмотанные кусками грязной тряпки за неимением носков.
Сержант Уэллс осторожно взял башмаки и положил их на конце стола так, чтобы стало хорошо видно подошвы.
– Да, – сказал Уодден, – нам даже не требуется сверяться с фотографией. Вне всяких сомнений, это та самая пара. Донниторн, где ты взял эти башмаки? И говори правду!
– Я вполне честно раздобыл их, – проскулил бродяга.
– Я спрашиваю не как они оказались у тебя, а откуда ты их взял, – резко заявил Уодден. – Где ты их взял?
– Они у меня так давно, что я уж и не помню, – соврал Эрастус.
Уодден встал, сунув руки в карманы. Затем он обошел вокруг стола и уставился на Эрастуса, буквально сверля его глазами. Причем так, словно сверло было электрическим.
– Ты носишь эти башмаки не более трех дней, грязный ты лжец, – спокойно, но пронзительно сказал он. – Знаешь, если ты продолжишь лгать, мы сможем выкрутить тебе руки так, что ты взвоешь, как собака. Итак, бестолочи кусок, откуда у тебя эти башмаки? Кто дал их тебе?