Окно комнаты, выходящее в сад, задернуто занавеской. Если я постучу, он, не видя, кто это, наверняка перепугается до смерти. Наверно, попробует выглянуть, оставаясь незаметным. Мне вспоминается наш детский сигнальный свист; я трижды повторяю его, и занавеска на окне откидывается. Сквозь закрытое окно мы смотрим друг на друга. Смеркается; над головой у меня, на краю сада, всплывает полная луна. Дани совсем худой, несколько дней не брился, глаза провалились, морщины стали глубже, на лице нет улыбки. Он словно размышляет: человек, что стоит перед окном, действительно его старший брат? В руке у него кухонный нож, он вонзает его в подоконник, потом сгибает вбок и, напрягая запястье, ломает лезвие. Только теперь губы его растягиваются в улыбке; я тоже улыбаюсь. Нам больше бы подошла иная ситуация: рассвет, шесть утра, два черных закрытых экипажа, цилиндр, врач, секунданты.
Я отхожу от окна и иду в сад; я здесь дома. В окне, за стеклом, стоит мой брат; на данный день, на данный час он уже свободен, он даже может, если захочет, воткнуть в меня нож, а затем уйдет отсюда. Я тоже свободен: могу не сопротивляться, могу и сопротивляться, могу помочь ему совершить самоубийство, могу помешать: я как приехал сюда, так и уеду, нынче ночью или спустя двадцать лет. Я не знаю, что мне следует делать; узнаю, когда придет время. Сейчас мне надо постоять в саду, чтобы Дани успокоился. Когда захочет, подойдет, я могу стоять тут хоть до утра.
Я оборачиваюсь: брат стоит за стеклом, в темноте его едва видно. Не шевелясь, он глядит на меня. Чего мы хотим друг от друга? Зачем мне его отталкивать, если я приехал сюда? Зачем я приехал сюда, если его оттолкну? Мы будем долго смотреть в темноте друг на друга, чтобы знать, что таится в другом. Сейчас кто-то из нас опустит глаза. Оба моих плеча, мышцы на лице, теперь уже и колени застывают в каменном оцепенении. Рука моя, сжатая в кулак, протягивается вперед; ладонь раскрывается. Дани не отвечает. Жестом согнутой руки я показываю: я ему не судья.
Фигура в окне исчезает; я слышу, как открываются двери — сначала из комнаты в кухню, потом из кухни в сад. Я подхожу к нему, обнимаю его. Он прижимается щекой к моей щеке, я чувствую мускулы на его спине; в свое время мы с ним много боролись. Он обнимает меня за шею, он весь дрожит; я стискиваю его, он дрожит все сильнее; мальчик мой! Плечи у него дергаются, пальцы судорожно вцепляются мне в лицо, он скрипит зубами, не в силах дать выход рыданиям; я тоже не в силах. Я отдергиваю голову, отталкиваю его, пинаю землю; Дани всхлипывает, стоя на четвереньках. Он прерывисто стонет, он задыхается: грудная клетка его напрягается с такой силой, что он едва может вдохнуть воздух. Поднявшись на колени, он, сведя пальцы рук, обозначает контур шеи. Кивает, говорит что-то; я не могу понять. «Вот что случилось», — повторяет он раз за разом. Он встает, подходит к беленой стене дома, прислоняется к ней.