Громко выдохнув и дёрнув плечом, я пробубнила:
- Поняла, отпусти, больно же.
Его хватка ослабла. Он встал с земли и, протянув руку, помог мне подняться. Хорошо, что он не видел моего лица в этот момент, потому что я была до жути смущена и зла одновременно, и… мне нравилось нашего общение. Нравилось, как я задаю десятки вопросов, а он терпеливо объясняет; нравилось, что ему можно доверить тайну, и он будет хранить её, пока это возможно; нравилось, что он называет меня по имени, когда начинает злиться; нравилось, что я могу считать его другом.
18 часов до активации капсулы
Под землёй, как выяснилось, очень холодно. Теперь защитный костюм не казался таким уж неудобным, наоборот, я была рада находиться в нём. Идти вглубь не решилась, к тому же, странные разветвления не вызывали к себе доверия. Вообще, пребывать в столь мрачном месте не самое приятное занятие. На первом боковом ответвлении, которое я встретила по пути, были герметичные стальные двери. Под потолком – трубы. Радует лишь то, что мёртвых в начале пути нет. То есть, да, мне не привыкать смотреть, как кто-то умирает, но находиться с ними в одном помещении…брр, кровь в жилах стынет. Уверена, если остаться в этом месте надолго, психика будет сломана. Интересно, как ребята здесь ориентируются? Надеюсь, фонарик выдержит неблагоприятные условия.
Очки, которые оставил для меня Тимур, слабо завибрировали. Он сказал, что Раймонд свяжется при первой же возможности. Думала, она настанет не скоро. Что ж, снимать шлем ужасно не хочется, но придётся. Опускаюсь на пол и опираюсь о стену – до чего же она ледяная! Хочется верить, что я не останусь здесь надолго, тем самым разделив участь тех несчастных за дверями.
Подключаюсь к сети. Перед глазами появляется столь желанная цветная картинка: неяркий свет, который не вызывает боли, тёмные обои, коврик посреди комнаты и… мои портреты над столом? Так много рисунков… На душе, почему-то, так тяжело и нестерпимо болит. Провожу рукой по центральному портрету – он отличается от остальных. Кажется таким живым. Дивно смотреть на себя и не узнавать.
Раймонд неслышно подкрался сзади:
- Нравится?
По телу пошли мурашки, голос поломался:
- Очень.
- Мне хотелось запечатлеть детали. Всегда такая разная, но неизменно хороша. Тебя удобно рисовать, внешность врезается в память.
- Как бы прекрасны не были эти творения, но честно говоря, такая одержимость пугает.
- Раньше я и сам боялся этой одержимости, но в ней не было опасности для тебя, скорее, она угрожала мне. Уж больно смутными и волнующими были чувства и эмоции, но, знаешь, как говорят, мол, всякая одержимость сродни идее, и пройдёт она, и душа успокоится, но лишь когда человек её осуществит.
- Значит, тебя отпустило?
- Нет. Мне хочется верить, что я освободился, и что с твоим появлением жизнь только началась, но… - он тяжело вздохнул. – Ты оберегаешь ту боль, что внутри меня. Такое чувство, что вместе с капсулой тебе передали часть меня самого.
- И ты скучаешь по человеку, даже не зная его, - я подхватила его мысль. – И слепо готов за ним странствовать… вы дышите в унисон, и вам слов не надо, чтоб друг друга понять.
- Да, только грустно, что мы слишком дорого с тобой заплатили за эту глупую шутку родителей.
- У тебя нет их... рисунков? Я хочу знать, как выглядела моя мама.
Мрачное лицо Раймонда озарилось тёплой улыбкой. Он открыл ящичек стола, достал оттуда большую папку и протянул мне. Я не решалась открывать её, потому что всей душой желала хотя бы узнать черты лица столь родного мне человека, но боялась, будто глаза мамы, навеки застывшие на альбомном листе, будут осуждать и презирать меня. Боялась увидеть в них отражение фразы, по типу: «Я спасла тебя, но для чего? Ты же снова здесь. Чего стоила моя смерть, если ты пренебрегла своей жизнью?».
Раймонд забрал папку, невзначай прикоснувшись к моей кисти мизинцем.
- Я понимаю твои чувства, - едва слышно сказал он. – Мне тоже трудно смотреть на них.
- Какой она была?
- Доброй, смешной. Вспыльчивой. Но твоя мать всегда думала о других больше, чем о себе. Она бы гордилась тобой, Марта.
- Гордилась? – я саркастически просмеялась. – Чем же здесь гордиться?
- Ты сильная и не сдаешься. Она была такой же.
Ещё одно слово и я буду готова закричать. Почему же так больно думать о человеке, который не принимал никакого участия в моей жизни?
- Знаю, тебе плохо. – Раймонд положил папку на стол и обнял меня. – И могу представить, насколько. Но ты со всем справишься. Понадобится время, чтобы всё принять, но сейчас необходимо взять себя в руки и не думать о плохом.