Паша ещё раз оглядел коридор. Покосившаяся пыльная картинка с изображением группы «Битлз», разбитый стеллаж, потолок в пятнах плесени. Да уж – просто веселуха.
– То есть Мирославу вы не видели давно? – уточнил Гена и развернулся, чтобы уйти.
– Мирку – нет, а Вера захаживает иногда, – охотно доложил дед, ему явно хотелось поболтать с кем-нибудь. – Месяца два назад была. Она приезжает к отцу, денег приносит, одежду, приборы всякие… медицинские. У Михалыча – диабет. Я вот… присматриваю.
Паша хотел съязвить, что видит, как ушлый дед присматривает за товарищем. Прибился к мужику, спаивает его потихоньку и сам на его деньги бухает. Но удержался и только возразил:
– Она ведь живёт в другом городе.
– Ага. Ну и что? Ух и оторва Верка была! В семнадцать лет из дому сбежала. И поминай как звали. После этого Михалыч совсем сдал. Потом они с женой развелись. Вот бабы! Довели мужика, – развёл руками дед. – А потом… сколько лет прошло, уж не знаю… нарисовалась Верушка. Навещать стала.
Гена, не прощаясь со стариком, вышел за дверь. Но Паша медлил.
– Ваш приятель сказал, что у него три дочери было, – кивнул он в сторону комнаты. – Оговорился?
– Нет, – дед почесал жёсткую бороду. – Была у них еще младшая. Умерла в малолетстве. Михалыч про неё каждый день вспоминает. И про Мирку тоже. Говорит: «Люблю и ненавижу…» Разве можно собственную дочь ненавидеть? Он ведь и не пил раньше совсем. А как младшая умерла… – дед махнул рукой и замолчал.
– И что? Что произошло?
– Давно это было. Девчонка у них родилась. Здоровенькая, четыре кило. Помню, жена его всё сокрушалась, как они жить будут впятером на одну его зарплату? А Михалыч прям летал от счастья, ждал её так, – продолжал старик. – Дитю года не было, когда… то ли задохнулась, то ли умерла во сне. Я точно не знаю. Мать после этого съехала малясь с катушек. Нелюдимая стала. Почти не разговаривала. Михалыч на бутылку и присел.
– Не без вашей помощи?
– А что? – обиделся дед. – В стороне стоять не буду. Его жена бросила, совсем сдвинулась мозгами. Беда, понимаешь? А Михалыч – мой товарищ, кореш мой. Я его оставить не мог.
Дед сделал жест рукой, чтобы Паша наклонился к нему.
– А однажды он мне признался, – прошептал дед еле слышно, – что это Мира сделала.
– Что? – отшатнулся Паша.
– Она сестру… того…
– Ты чего застрял? – Паша вздрогнул от голоса вернувшегося Гены. – Идём уже. Работа работой, а обед по расписанию.
Паша махнул деду рукой, как бы отгоняя того от себя, и автоматически вышел вслед за Мурашкиным. На что дед намекал? О какой трагедии горевал отец Миры? Какой-то бред в хлам упившегося мужика. Когда горе, подогретое алкоголем, затмевает разум, и не то наговоришь. Бывает же и про пришельцев придумывают, и в горячке на людей бросаются. Всякое бывает.
Паша отгонял сомнения от себя: «Бред! Бред! Бред!»
Но где-то в подкорке вертелись вопросы. Знал ли он по-настоящему Миру? И каких демонов скрывала её очаровательная улыбка?
Глава одиннадцатая
24 марта. Воскресенье
В квартире было пусто и грязно, руки до уборки уже несколько дней не доходили. Под ногами скрипели крошки, черный лакированный стол покрылся пылью, в раковине выросла башня из немытых тарелок. Раньше они убирались вместе с Катькой. Вернее, она командовала, а Паша под строгим наблюдением выполнял намеченный фронт работ.
Но сейчас всё изменилось. Будто с тех пор прошло не меньше десятка лет.
Паша подумал: а если бы неделю назад он не открыл дверь, притворился, что никого нет дома? Тогда его жизнь так и продолжала бы медленно дрейфовать по течению. В сторону брака с нелюбимой женщиной, к принятию всего, против чего протестовало нутро. И на работе… закислился, топчется на месте, забыл о планах работать в экономической полиции. Но теперь он чувствовал, что Мира своим появлением переключила в нём невидимый тумблер. Казалось, она забрала у него привычное спокойствие, которое усыпляло бдительность и медленно затягивало в болото стагнации, но подарила нечто более важное… Ощущение жизни, а именно – как она коротка и неоднозначна. Раньше он смотрел на события, происходящие вокруг, как на фильм, со стороны, не вникая, не погружаясь настолько, чтобы позволить чувствам завладеть его разумом. Лишь потеря заставила его прозреть. Боль очистила глаза от рутинного налёта, стёрла чёрно-белую разметку, по которой он, не задумываясь, катился. Теперь Паша знал, что прежней жизни уже не будет.