– И что ты решила?
– Что вся моя жизнь с ним была неправильной. Это не любовь, не партнёрство, не семья. Не знаю, что тебе рассказала Вера. Ты, наверное, считаешь, что я совсем не дружу с головой, если могла так жить.
– Нет. Нет. Совсем я так не думаю, – спешит успокоить её Паша. – Как я могу судить?
Но Мира будто не слышит его:
– Всё происходит постепенно, методично и потому незаметно. Понимаешь, если тебе постоянно говорят одно и то же: например, что ты неряха и уродина, что ничего из себя не представляешь, а твой муж – благодетель, что он всегда прав. И всё, что у тебя есть, – его заслуга. Если это сказать один раз, сначала ты можешь не согласиться, потом поспорить. В сотый раз ты поймёшь, что сопротивляться бесполезно и легче склонить голову, покаявшись в том, что когда-то позволил себе противоречить. На двухсотом разе ты сдашься и согласишься. А на пятисотом ты сам в это поверишь. Такова человеческая природа. Повторения, дрессировка, система. Это работает. Череда наказаний, серьёзных и лайтовых. Поощрения редкие и скупые, чтоб не расслаблялась. Обесценить достоинства и сосредоточиться на недостатках. Нет, это, конечно, не со всеми проходит. Тут уже вопрос ко мне. Как я позволила с собой так обращаться?
Она снова остановилась, а потом продолжила, уже тише:
– Я себя ненавижу. Иногда я бывала так противна себе, что хотелось всё закончить. Просто перестать быть. Но потом вспоминала о сыне, о том, что невозможно лишить его матери. С кем бы тогда я его оставила? Он и так видел и слышал такое, о чём многие дети никогда не узнают в своём нежном возрасте. Я виновата в том, что у него испорчено детство. Оно не такое, как у его сверстников, где папа и мама живут душа в душу, никто никого не оскорбляет, все друг друга ценят и любят. Я мечтала о такой семье, в которой заботятся и доверяют, помогают и поддерживают. Я честно хотела, чтобы у нас было не хуже, чем у других. Мне казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть потерпеть, и Стас увидит, осознает, что у него чудесный сын, не самая худшая жена и мы можем быть счастливы. Эта надежда и мысль о том, что у ребёнка должна быть полная семья, долго держали меня. Я виновата, я очень виновата перед Тёмой.
Снова лежу на спине с закрытыми глазами, чувствую, как слёзы катятся к ушам. Нет, Мира, ты ни в чём не виновата. Нет.
Сестра не останавливается. Говорит жарко и быстро, слова льются и льются, будто вино из опрокинутой бутылки, как кровь из порванной артерии.
– Мне хотелось, чтобы у Тёмы был отец. Он же мальчик. Мальчикам так важен пример, чтобы рядом был папа, который поможет, направит, объяснит. Но Стас ограничивался лишь замечаниями и запретами. Это было не воспитание, а дрессировка. А ещё он никогда не упускал шанса напомнить Тёме, что его мать – ничтожество. Это было невыносимо. Наверное, мысль, что когда-нибудь мой сын посмотрит на меня как на человека второго сорта, подтолкнула меня к тому, что надо бежать.
– Почему ты так долго терпела? Не ушла от него раньше?
Я слышу, как Мира шумно вздыхает. Она опять долго молчит. Мне кажется, что после такой паузы ответа уже не последует. Но голос сестры прозвучал так чётко, будто она сказала это над моим ухом:
– Я ушла. Вернее, пыталась.
Напрягаю слух. Мне Мира никогда не говорила об этом. Более того, каждый раз, когда я заводила разговор о разводе, Мира отказывалась, отрезала все мои предложения. Я советовала ей нанять адвоката, обещала сопровождать её в судах. Но сестра даже слушать не хотела.
– Да-да, я попыталась однажды. Решиться было трудно, посоветоваться не с кем. Подруг у меня не было. Разве спросишь у мамочек на площадке о том, как это – разводиться? Они весёлые, счастливые, умиротворённые материнством. У песочниц беседа вертелась вокруг горшков, высыпаний, зубов и прочей милоты. Они, конечно, обсуждали мужей, даже журили за то, что те забывали даты свадьбы или покупали не ту марку молока, растолстели, храпели или громко пели в душе.
Пели в душе? Они серьёзно?
Моя жизнь была далека от их идеальной картины мира. Вернее, мне было стыдно признаться, что у меня… по-другому. Это ещё одна причина. Моя гордыня. Я не желала признаваться даже себе в том, что провалила этот экзамен под названием «семейная жизнь». Все сдали, а у меня – «неуд». Обидно. Пусть лучше окружающие считают, что я как все, не хуже других. В общем, фигурально говоря, затёрла двойку в дневнике.
Но всю жизнь от себя бегать не получится. Тогда я обратилась к интернету. Там женщины рассказывали свои истории. Комментаторы выносили серьёзные вердикты: «разведёнка с ребёнком – отработанный материал, никому такая не нужна, разрушают семьи, лишают своих дочерей и сыновей полной семьи». Не скажу, что я так сильно боялась остаться одна. Мне даже была странной мысль о другом мужчине и новых отношениях. Но эти фразы об ущербности разведённых женщин, об их вине перед собственными детьми гасили мою решительность. Каждая вылазка в интернет заканчивалась слезами. От своей бесхребетности меня воротило ещё больше.