Когда ее худая рука наклоняет стакан и струйки компота стекают между опущенными уголками губ, уродливыми брылями свисающими до подбородка, Мари отворачивается.
Лишь услышав звон отставляемой посуды, она вновь смотрит на свою подзащитную:
— Итак, вы ознакомились с материалами, которые я вам оставила? Миссис…
Мари надеется, что она представится. Действительно надеется, ведь это означало бы, что их общение сдвинулось с мертвой точки и она начинает ей доверять. В деле значатся ее данные, но она их не подтвердила, как и не опровергла, и установлены они были с чужих слов — не слишком-то заслуживающих доверия. Но Министерство не терпит анонимных граждан и пытается учесть их любой ценой, принимая самые дикие гипотезы.
Но что заставляет ее скрывать свою личность, и как ей вообще это удается?
— Понятно. Что ж, я буду называть вас миссис Смит, это уже принятая версия, которая тем не менее вызывает у меня большие сомнения … Вообще, вопрос, кто же вы такая, волнует многих. Ваша палочка была определена как принадлежавшая Лаванде Браун, чье тело сильно пострадало в ходе Битвы за Хогвартс и было опознано по косвенным признакам. Однако, несмотря на состояние вашего тела, колдомедики с уверенностью заявляют, что вы не можете быть выжившей мисс Браун. Вас не опознал никто из преподавателей Хогвартса, хотя миссис Смит там училась…
— Я рада, что подкинула нашим великим умам достойную загадку. А теперь оставьте меня в покое, послеобеденный сон — залог красоты и здоровья.
— Вы хотите умереть? — неожиданно для самой себя спрашивает Мари. — Хотите, чтобы дементор выпил вашу душу?
— Что, много встречали в вашей практике тех, кто хотел? — уже легшая и отвернувшаяся было к стене Смит выворачивает шею, глядя на нее с интересом.
— Нет, но…
— Почему вы решили стать защитником?
— Вам не кажется, что это слишком личный вопрос, не имеющий отношения к делу?
— Не более чем ваш. Ничто не мешает вам не отвечать, но тогда наше сотрудничество можно считать оконченным.
Реплику о том, что их сотрудничество так толком и не началось, Мари легко проглатывает. И задумывается над ответом, который должен выглядеть правдоподобно, но при этом не нести в себе достаточно личной информации, чтобы сделать ее объектом манипуляций собственной подзащитной.
— Личные мотивы, никакого общечеловеческого желания справедливости, разумеется — Мари молчит, и Смит не торопит ее, хотя явно ждет продолжения, не удовольствовавшись столь кратким ответом. — И должна признать, идея борьбы с Министерством на законных основаниях, за которую оно еще и платит, также меня привлекает.
— Эгоистка, получающая удовольствие от бодания с министерскими чинушами… Возможно, мы и сработаемся.
На безобразном лице презрение смешивается с одобрением и какой-то прямо-таки родительской гордостью. Смит часто и мелко кивает, от чего пряди ее роскошных, так диссонирующих с остальным обликом волос колышутся золотистыми колосьями на ветру.
— Так вы скажете, кто вы?
— Нет. Да. Может быть, но не сейчас, — наконец определяется Смит и устраивается поудобнее, подобрав под себя ноги. — Сейчас я хочу рассказать об убийствах, в которых меня обвиняют.
— А были и другие?
— Конечно. Но слушайте.
*
Кровавые подробности, рассказанные Смит, не произвели на Мари особого впечатления. Многое она знала из материалов дела, с которыми ее версия совпадала в точности, и даже рассказ очевидца — виновника — произошедшего не мог превзойти по тошнотворности колдографии, сделанные на месте событий.
Обычная семья волшебников, не ожидавших, что именно их изберет своими очередными жертвами проводящий черномагические ритуалы маньяк. Человеку вообще свойственно думать, что беда может произойти со всеми, кроме него.
Так было и в этот раз.
Паника, пестуемая непонятно откуда вылезшими после первого убийства продавцами «лучших средств защиты и оберегов», затронула многих, но не всех. А Смит было все равно, чьи потроха раскладывать на алтаре, лишь бы в жилах их обладателей текла магическая кровь. И жертвы находились, раз за разом.
За те пять лет, что она работала защитником, это было самое серьезное и резонансное дело в Магической Британии. И то, что теперь Мари должна над ним работать, было одновременно хорошо — и плохо. Отношение к защитникам не сильно изменилось за прошедшее время и варьировалось от равнодушия до откровенного порицания. Слишком инородным был подобный институт для волшебного мира, где суд вершил Визенгамот, бывший в глазах большей части магов преемником Суда Волшебников — органа, выражавшего интересы их и самой магии.
Мысль, что кто-то может на законных основаниях бороться с Визенгамотом — со всем магическим сообществом, в их представлении, — казалась им кощунственной. То, что кто-то на полном серьезе, находясь на службе у Министерства Магии, защищает убийцу, в виновности которой невозможны сомнения, воспринималось как дикость. И такое отношение, разумеется, не могло не перенестись на личность самой Мари.
После отгремевших вслед за Победой судов с обвинением ее отца, после свадьбы с Ноттом и смены фамилии она стала невидимкой, фамильной безделушкой, аристократкой и женой. После назначения защитником — клоуном Отдела Обеспечения Магического Правопорядка, по крайней мере, до первых выигранных ей дел.
Теперь о ней заговорили все. И не только о ней.
*
— Держу пари, Теодор Нотт не останется просто исполняющим обязанности министра, — вещал в очередную субботу Захария Смит. Пари, разумеется, никто не принял, но поставленная на стол пинта с успехом заменяла выигрыш.
— Учитывая, что Кингсли ушел с поста не внезапно, это очевидно, — пробормотал пожилой волшебник, один из немногих, дерзающих иронизировать над небожителем.
— Последние несколько дней в министерской столовой мистера Нотта постоянно видят в обществе миссис Уизли, — чуть понизив голос, будто сообщая страшную тайну, добавил Захария. — Хотя раньше они едва ли были знакомы. Любому ясно, куда ветер дует. Конечно, министерство еще не сделало официальное заявление, но через два дня пресс-конференция… Политический журналист — тоже в каком-то смысле политик, — доверительно сообщил Захария Смит очередной разукрашенной как вышедший на тропу войны индеец ведьмочке.
— Надеюсь, что нет, — рассмеялась та. — Ведь вы сами всегда так красноречиво доказываете, что политики не позволяют себе никаких эмоций. Жить без чувств — что может быть ужаснее?
— Для меня все не так строго. Но вы правы, дорогая леди: это тяжкий груз. Как бы там ни было, — Смит приосанился и обвел взглядом свою аудиторию, — думаю, я действительно понимаю этих людей. Именно это и позволило мне стать неплохим политическим экспертом.
*
Сигарета, торопливо выкуренная на задней лестничной площадке, не приносила Тео никакого удовольствия, только мерзкое кислое послевкусие дешевого табака и тошноты на языке. На сердце тоже тяжело, кисло и тошно.
Тео знает, что дома его будут ждать торопливые и неуемные расспросы жены и нужно будет что-то говорить. И улыбаться тоже будет нужно. Только вот как с улыбкой сказать, что ему предложили в один день стать невыразимцем и министром магии, — Тео не знает. Смотреть на лицо Мари не хочется, и разговоры эти муторные тянуть и толочь не хочется, и ничего не хочется. И домой идти тоже не хочется.
С этим назначением временно выполянющим обязанности министра вдруг все вокруг так неожиданно засуетилось, особый департамент, в котором он работал уже восьмой год, тут же решил тянуть его на себя, предлагая все новые и новые привилегии, положения и дела, за которые еще год назад Тео готов бы был руку отгрызть живьем. И вот финальное предложение — перевод в отдел тайн. Казалось бы, что сложного? Отказаться и продолжить карабкаться за властью по очередным горам бумажек. Взять и пойти домой, жить обычной жизнью, как если бы не знал, что его способности оценили по достоинству, что он мог бы посвятить себя разработке новых маховиков, но только вот всего одно условие — отказаться от жены, титула и всего своего прошлого, отказаться даже от своего имени, да и от жизни в целом… Тео знает, каждый невыразимец получает «Обливиэйтом» где-то раз в месяц… Казалось бы, что за плата за то, что его, Тео, поствятят в ту магию, которая может стереть время щелчком пальца, закупорить в пузырьке саму смерть или взорвать всю солнечную систему одним неверным касанием…. Вот только эти преданные глаза, ждущие дома, его обещание, которое обвилось вокруг шеи холодной удавкой.