— Ну?
Не слишком прилично для юной аристократки, так что все младшекурсники тут же обернулись на них.
— Какие манеры, — издевательски, в духе Малфоя, протянул Нотт и усмехнулся. Гриффиндорка же нахмурилась.
— Чего от меня-то надо?
— Ничего. Поговорить хотел— вздохнул напряженно Тео.
В голове Драко проносятся тысячи мыслей. Оба, гриффиндорка и слизеринец, смотрят теперь на него. Оба без слов понимают, что разговор должен быть приватным. Драко тоже это понимает и бурным огнем внутри разгорается недовольство. Нет, он не уйдет, нет, нет, нет, не надейтесь, голубята.
— Что читаешь?
С самым невозмутимым видом Драко крутит в руках палочку. Мари сверкает ему в ответ глазами, она недовольна и в каждой клеточке ее тела от напряженного рта до сдвинутых бровей, бурлит отвесным потоком это негодование.
— «Жизнь и обманы Драко Малфоя», не слышал о такой?
С иронией отвечает она.
— Не приходилось.
— В библиотеке осталась пара экземпляров. Можешь ознакомиться, очень занимательно, хотя и так затянуто, что кажется, никогда не кончится.
— Ничего, я вижу, ты уже дочитываешь. Пожалуй подожду.
Мари одаривает его недовольным взглядом и встает. Теодор же улыбается, но тут же встает вслед за ней. Драко зол, его план явно имел недостатки. Он смотрит на двух лучших друзей и мечтает только о том, чтобы именно сейчас что-то случилось. Вот стоят они и бам, крыша обваливается, метка над башнями, пожар. И мир прислушивается, потому что из прохода появляется лицо профессора Макгонагалл и торопливо объявляет, что все слизеринцы должны явиться в Большой Зал. Драко еле заметно ухмыляется – «Есть! Началось!». Некоторое время Мари и Нотт смотрят друг на друга внимательно, будто стараются запомнить, а потом Мари опускает взгляд.
— Вечером увидимся.
Нотт сухо кивает и быстро уходит прочь. Мари еще долго смотрит ему вслед. Драко знает, что этого «вечера», о котором она говорит, уже не будет, будет совсем другой.
Джордж стоял за прилавком, заворачивая «набор первокурсника» в упаковочную бумагу для одного из редких теперь покупателей, когда из-за занавески, отделяющей зал от подсобных помещений, выскочил побелевший Фред, за ним маячила их испуганная помощница.
— Что? — глядя на их изменившиеся лица, выдавил Джордж.
— Гарри в Хогвартсе, — прошептал Фред, — Аберфорт прислал сообщение. Волдеморт окружил школу, начинается битва.
— Уважаемые посетители, — быстро сказал Джордж, усилив голос палочкой, — к сожалению, наш магазин закрывается, пожалуйста, принесите ваши покупки к кассе.
Через десять минут в лавке не осталось ни души, кроме близнецов и девушки в фирменной оранжево-фиолетовой мантии. Та испуганно смотрела, как они собирались и синхронно, в одну и ту же секунду, даже не берясь за руки, аппарировали.
Первым, что увидел в Хогвартсе Фред, были каштановые мягкие волосы, бросившиеся в его лицо.
— Побудешь здесь, пока мы не поможем Гарри? — тихо спросил он в эти волосы, немного приподнимая над землей свою лучшую подругу. — Мы не можем не пойти, он нам почти как младший брат.
— Теперь я точно знаю, что должна остаться, Фред, — покачала головой она, — все как ты и говорил, теперь я точно знаю.
— Ладно, — нехотя кивнул тот и посмотрел на брата, — это ведь всего лишь очередная битва — навешаем Волдеморту и вернемся, так?
Джордж кивнул, хотя изнутри поднималась мутная волна беспокойства. Ее трудно было объяснить, но сейчас, стоя рядом с Фредом и Мари, он отдал бы все на свете, лишь бы они оказались как можно дальше от Хогвартса. К горлу Джорджа снова подкатил плотный душный комок. Он взял Мари за руку, ощущая, как скрипят ее туго стиснутые зубы. В битве всякое может случиться. Он последний раз улыбается подруге и брату, и уходит, просто потому что им надо поговорить вдвоем и Джордж тут третий лишний, по хорошему, а не так, как он раньше боялся.
- Я должна тебе кое-что сказать, Фредди, прежде чем… Прежде чем начнется.
- Ну что случилось, принцесса?
Он улыбнулся, улыбнулся как всегда расслабленно и слега нежно, но не переходя сложившуюся грань.
Мари с усилием вдохнула, хоть она и сказала себе, что не расскажет никому об этом инциденте, который случился в злополучный декабрь, когда в окне вместе с родными рыжими макушками появились те, которые были родными в самом прямом смысле, но, конечно, совсем не желанными. Конечно, и через 10 лет, она всегда узнает эти спины – одну широкую, будто из дубового пня вытесанную и статную, а вторую поуже, но с горделивой вздернутой осанкой. В трактире ее караулили братья, тихо переговариваясь и потягивая вишневый шнапс.
И мурашки ползут по спине, те мурашки, которые сложились из сотни сожженных писем из дома. Они что-то хотят ей сказать? Они хотят вернуть ее? Извиниться? Они хотят что-то предложить? Какая разница, просто глупо. Глупо было думать, что они отстанут от нее, что просто дадут жить своей жизнью. Глупо было думать, что от прошлого можно убежать. Однако Мари разворачивается на каблуках и, пытаясь унять клокочущее сердце, бежит, в прямом смысле бежит, вороша ногами сугробы, бежит куда глаза глядят. Я ничего не чувствую, повторяя про себя, ничего не чувствую. На самом деле она чувствует. И это страх, как бы стыдно не было, это вновь тот поганый страх, который переворачивает все до дрожи в коленках, не давая унять пульсацию в ушах, истерический и больной страх. Каждую секунду прошлое пытается врываться в ее мечты, в ее мысли, окутывает их черной дымкой, соблазняя, искушая, тихо нашептывая и неизменно их портя. Безвозвратно. Мари, словно тряпичную куклу, снова швыряют в Омут памяти и заставляют переживать снова и снова Отдел тайн, Астрономическую башню, Малфоя и Фреда, смерть Седрика и Сириуса, первый вердикт распределяющей шляпы, Маму… Но гриффиндорка – лишь немой свидетель, связанный по рукам и ногам, не имеющий возможности помешать палачу рубить все ее надежды, ее веру и ее счастье. Тот хрипло смеется и, взмахом идеально острого топора, перерубает тоненькие серебряные ниточки, которые даже не успели окрепнуть. Они словно живые, Мари слышит, как они кричат, когда он начинает выдирать их из нее. У палача оскал Сивого…
Его дело сделано, и Мари, измазанную кровью потерянного настоящего, выбрасывает на следующую станцию. Она считается конечной, но сама конца не имеет. Безгранична. Неизбежна. Ощущая страх, ей ничего не остается как подняться с пыльного асфальта и бежать. Бежать по сугробам мимо забавно подсвеченного будто пряничного Хогсмида. Потом по едва вытоптанной тропинке. Бежать мимо застывших барханов полей. И наконец мимо покосившихся прокопченых домишек, соединенных как артериями – бельевыми веревками. Бежать, пока ноги не устанут, не сотрутся в кровь. Пока не найдешь конца, не вернешь свою голову в круговорот событий. И Мари бежала – от себя, от своих проблем, от братьев, от страха, от той страшной мысли, что уж лучше ей никогда не поступать на гриффиндор. Но прошлое не отпускает, проникает в кожу, смешивается с кровью и сажает новый росточек черных ниток. Мари в отчаянии ковыряет кожу, рвет, забирается под нее ногтями, но ничего не исправить. От рождения данная фамилия саднит больнее, чем сломанная на третьем курсе рука. Просто бежать, просто скрыться – от братьев, от мыслей, что они делали во время того, как она лежала в Астрономической башне, что они тогда делали, ее братья, что…