Наверное, эльфу страшно в зеркале, ведь там же все наоборот. Все-все. Там год начинается в декабре, вилку берут в правую руку, а пишут левой. Я как-то попытался взять перо в левую руку, но учитель сказал, что это неправильно.
— А почему? — хотелось, чтобы мой стул оказался под землей. Желательно вместе со мной.
— Потому что все пишут правой рукой, мистер Нотт, — учитель наматывает кончик бороды на палец и смотрит на меня сквозь круглые очки. — Понимаешь, Теодор? Все пишут правой, и ты тоже должен.
— А почему все пишут правой? — кажется, ножки стула на полдюйма ушли в пол. Готовятся провалиться.
— Потому что так принято, — важно кивает он, уткнувшись в учебник.
Моя комната дрожит и почти плачет. Я-то думал, что можно отличаться от других, а оказалось, что нельзя. И теперь мне придется отсчитывать год с января, писать правой рукой и слушаться бумажку. Потому что так принято.
А я все равно бегу за Мари и вижу лишь острые коленки и пятна на ее ногах от зеленой травы. Я не люблю бегать, потому что болят легкие, а сердце достает из-за пазухи скакалку и начинает прыгать через нее. Облака, как рваные ошметки старой ваты, рассыпались по небу и важно шагают по нему строем. Перешагивают через верхушки деревьев, обходят солнце и собираются на самом краю, у горизонта. Я уверен, даже у неба есть край, а все разговоры о бесконечности — выдумки.
— Теодор, ну что ты! — Мари заливисто смеется и машет мне рукой. — Теодор, а там что? — она показывает на темную дыру у подножья замка.
— Т… там подземелья, ту… туда нельзя, — шепчу я и задыхаюсь. Я бегу, а огромные, окрашенные белой краской руки обматывают меня белой тканью, как пеленкой. Прижимают локти к телу, связывают ноги, и я ничего не вижу, но бегу. А меня обматывают. А я бегу, и мир вокруг скручивается, сминается, как листок, катится впереди, оставляя мне только серую пустоту.
Смех Мари, словно старая запись на пластинке, шипит и хрипит. Надо бегать побольше, надо гулять, а я только читаю книги и потом задыхаюсь…
— Теодор, а ты весь грязный.
Серая пустота оказывается плотной, на ней даже можно лежать. Пустота трясется, словно по ней бегут десятки великанов, потряхивают кулаками и машут вырванными из земли деревьями. Они аккуратно переступают через меня, и один тонким голосом добавляет:
— А еще ты меня не догнал, — Мари держит в руках его книгу, которую он дал ей почитать — это «Хоббит», его любимая. Ну вот что ты лежишь, а? — Мари садится рядом и трясет его за плечо. — Мы же не доиграли.
Скрученный мир, как снитч, летит мимо, ударяется о серую пустоту и возвращается обратно. Смятый листок вздыхает и неохотно расправляется, стыдливо показывая мне очертания деревьев, силуэт замка и вроде бы краешек неба.
— Теодор, не забывай, что ты тот самый гном, ты настоящий Торин! Ну вставай же, — Мари тянет меня за руку, в ее глазах обожание и немного обида…
Тропинка уводит в дыру у подножья замка, я выпутываюсь и бреду туда, хотя знаю, что в подземелье холодно и сыро.
— Здесь темно! — из дыры мне машет белая маленькая ручка девочки. — Как нам пройти? — чуть не плачет моя подруга.
Холод сочится из-под фундамента, лижет нам ноги, мы дрожим и бредем наощупь по ступенькам. Ступеньки покачиваются, стены скрипят, и подземелье вот-вот рухнет. По бокам, прямо в неровных камнях понатыканы двери, но на каждой огромный замок и нет ручки. Наверное, двери нарисованные, как и факелы на стенах. Дорожка полнится синеватым свечением, а потолок, наоборот, черный, как будто небо и земля поменялись местами. Но мы идем, держась за руки и я шепчу Мари, что это всего лишь Эребор, раньше здесь было процветающее королевство гномов, а теперь притаился на древних сокровищах страшный дракон… Она крепко сжимает мою руку и почему-то спрашивает.
— А когда ты вырастешь, ты ведь не бросишь меня?
— Не-а. Я потомок Дурина! Потомки Дурина своих не бросают — Мы с Мари держимся за руки и прижимаемся друг к другу, потому что закуток крошечный, а еще так теплее.
Мари шмыгает носом. Кажется, она хотела услышать что-то другое. И мне очень хочется порадовать Мари.
— Хочешь, я подарю тебе эту книгу?
Она кивает. Идти дальше не хочется. Дракона мы так и не нашли. Мы выходим на свет и Мари бледная, словно мел.
— Твой дом не любит, когда в его подземельях ходят люди, да? — шепчет она и оглядывается по сторонам.
Замок не может не любить. Он ведь неживой. Ерунду какую-то Мари говорит, мой учитель сказал бы, что она не такая, как все. Это очень плохо.
Забавно, как память подобна шкафу зельевара, в котором воспоминания лежат в коробочках, разлиты по флаконам или упакованы в полотняные мешочки. Если зельевар внимателен и педантичен, то воспоминания будут храниться бережно, в чистоте, во флаконах из темного стекла, промаркированных тщательнейшим образом. Всегда под рукой. А ежели мастер неаккуратен по жизни, то просыпавшиеся подробности, детали того или иного события, могут попасть в другой кулек или растеряться где-то на полках огромного шкафа. Тео всегда был педантичен, так что он аккуратно стряхнул пепел и сделал еще одну, последнюю и сухую затяжку, когда вдруг в комнате напротив раздалось сразу несколько звуков — громкий и гулкий падения какого-то тела, а потом звонкий и надрывный — разбивающегося стакана. Нотт одним четким движением скинул ноги с подоконника и, даже не покачнувшись на до этого балансирующем на грани стуле, встал на пол. Было пора… Он поежился.
Только войдя в комнату, он тут же увидел закутанную в одеяла Мари, которая лежала на полу и потирала локоть, а рядом растекалась лужей вода, которую он оставил для нее в стакане… Вид у нее был то ли растерянный, то ли виноватый, то ли сонный. Тео улыбнулся, ему хотелось захватить эту секунду в памяти, пока все не полетит к чертям, пока она такая рыжая и неуклюжая, сидит в этих десяти пледах и виновато бормочет.
— Я хотела попить воды, и… и уронила. Тео… Прости, я исправлю, сейчас!
Тео чуть было не вскрикнул, не делай этого, не надо, не теперь! Но понимал, что этим он только напугает ее, лишь отсрочив неизбежное. Так что он просто сглотнул, наблюдая как Мари, таким привычным и естественным движением схватила с тумбочки свою палочку и, не задумываясь ни на секунду шепнула «Репаро», едва взмахнув палочкой, даже не целясь и не направляя искры на осколки. Но целиться и не надо было… Ведь искр не было. Не было и тонкого полета стеклышек, которые едва касаясь друг друга собирались воедино. Были только слегка сдвинувшиеся брови Мари. Она перевела взгляд на Нотта, проверяя заметил ли он ее промах, какой позор… И тут же увереннее, как на первом курсе у Флитвика, произнесла заклинание, четко указав немного гнувшимся концом своей палочки на растрескавшуюся посудину. Но и это не помогло. «Витрум репаро», «Спекуло репаро» шептала она хрестоматийные заклинания, а в глазах начинал появляться испуг… Тео хотел бы закрыть лицо руками и не видеть этого, вместо этого он аккуратно направил свою палочку на осколки, пока это были осколки стакана, но он знал, что через пару секунд не только стакан будет разбит вдребезги и невербально сделал то, что больше никогда уже не сможет сделать Сарвон. Мари во все глаза смотрела то на палочку, то на стакан, пытаясь найти подвох в чем-то, но подвох все никак не хотел находиться. Потом она перевела взгляд на слизеринца, но тот только и мог, что выдавить.