К тому времени, когда приземлились последние планеры, уже стемнело, время близилось к полуночи. Мы уже давно чувствовали ужаснейшую усталость, и Рафф, собрав кое-кого из летчиков-планеристов, которые, по всей вероятности, провели ночь накануне в собственной постели, предложил им нести охранение. Мы вернули наши танки обратно, на гребень холма, и последнее, что я помню из этого первого дня, это как мы проверяли их в темноте, когда они вернулись, и обсуждали с командиром, как бы расставить их с четырех сторон по нашей открытой отовсюду поляне. Мы расставили их кругом, как гужевой обоз в кинокартине "Дикий Запад", перед тем как появляются индейцы. Затем я стащил брезент с радиатора машины и швырнул его в канаву, и тут же заснул, не успев даже расстелить его как следует, а потом кто-то начал трясти и толкать меня изо всех сил, и оказалось, что прошло уже четыре часа, и наступил второй день вторжения.
При мне все еще была печурка и полфляги воды. Я сварил себе горячий кофе. У других тоже было немного воды, я сварил еще кофе для Раффа и для двух водителей. Затем мы запустили моторы, выкатили наши танки на дорогу, и они пошли через поля. И снова начался бой.
Пехота, которая появилась накануне, куда-то исчезла ночью, и нам пришлось вести бой собственными силами, — то есть отряд особого назначения под командованием Раффа против батальона немецкой пехоты, который, как мы уже теперь знали, укрывался на противоположном холме. Мы заставили его в течение первого дня оттянуть оба его фланга и захватили или вывели из строя все полевые орудия, которые держали нас под прямой наводкой. Теперь немцы пустили в ход минометы, которые били по перекрестку, как раз позади нас. Это было вполне терпимо, ибо фронт наш при таком положении находился в относительной безопасности, ему угрожал только ружейно-пулеметный огонь. Я не видел, чтобы кто-нибудь пострадал от этого огня. Однако ясно было, что сбросить немцев с холма или прорваться через них мы, не можем, так как нас слишком мало.
Рафф снова исчез, он отправился разыскивать кого-нибудь, кто бы мог сообщить ему, как идут дела, а у меня все утро прошло в том, что я старался сформировать ударный пехотный отряд планеристов. Они, по-видимому, провели ночь в поле, кто где придется. Теперь они постепенно собирались и расспрашивали всех, как им попасть обратно на берег. Они говорили, что у них имеется строгий приказ немедленно возвратиться в Англию, чтобы доставить новые партии планеров. Мало кому из них улыбалось играть роль пехотинцев. У большинства из них были карабины, но они уверяли, что им никогда не приходилось стрелять из них. Они говорили, что им роздали оружие перед самым полетом, — и возможно, что так оно и было.
Однако где-то по ту сторону Сент-Мер-Эглиз находилась целая авиадесантная дивизия, которая была отрезана теперь уже на протяжении тридцати часов, и там, несомненно, чрезвычайно нуждались в наших танках. Единственно, что могло бы обеспечить прорыв к ним наших танков, — это пустить вперед пехоту и при ее помощи согнать немцев с холма. Фрицы не предпринимали никаких решительных действий, но они, как-никак, расшибли у нас накануне четыре танка, когда мы пытались прорваться мимо них без пехоты.
В это время я увидел на дороге молодого, энергичного капитана, который находился здесь в качестве наблюдателя разведывательной службы, кажется, от штаба корпуса. Я спросил его, не согласится ли он взять на себя командование и провести стрелковую цепь через кустарники, которые отгораживают участки к западу от нас. Похоже, что эта изгородь идет кругом, мимо того холма, где засел немец. Возможно, что неожиданный огонь пехоты с непредвиденного направления испугает немцев, и они подумают, что их окружили. Капитан охотно согласился, и я кое-как собрал ему человек шестьдесят — семьдесят из одиночек, отбившихся бог весть откуда, и всех летчиков-планеристов, которых удалось поймать. Шестерых или семерых мне пришлось буквально тащить и грозить им дулом пистолета — так пылко они стремились поскорее выполнить приказ возвратиться в Англию.
Нельзя сказать, чтобы моя импровизированная инфантерия действовала успешно. Спустя примерно час прибежал запыхавшийся капитан, — я в это время пытался руководить действиями танков и управлять огнем гаубиц, — и сказал, что у него ничего не выходит, и вся беда в том, что он не знает, как ему вести свою цепь. Сперва он пытался идти впереди нее, но когда он, пройдя несколько сот ярдов, обернулся, то увидал, что вместо семидесяти человек, за ним двигается всего тридцать — тридцать пять. Больше всех преданные чувству долга летчики-планеристы отстали и, по-видимому, отправились в Англию пешком. Тогда он пошел позади цепи, но после этого ее авангард то и дело начал застревать, тут уж всем приходилось останавливаться. Тогда он опять пошел впереди, но, оглянувшись, убедился, что вместо тридцати пяти за ним идет всего лишь человек двадцать.
По-видимому, здесь требовалась коренная реорганизация. К этому времени мне удалось собрать еще кучку отбившихся одиночек-планеристов, — я считал это моим собственным резервом. Я спросил капитана, далеко ли они прошли. Он ответил, что они уже почти обогнули холм и что, как он полагает, до сих пор их еще не заметили, так как никто в них не стрелял. Я отправил его обратно с моим пополнением.
К полудню дела наши немножко улучшились. Капитан снова явился и доложил, что на противоположном склоне холма они столкнулись с неприятелем, который очень быстро бросил 88-мм орудие на конной тяге, захватив с собой замок. Итак, значит, наши завладели полевым орудием, не понеся при этом никаких потерь. Когда я спросил его, сколько народу участвовало в этой операции, он показал на маленькую кучку позади себя. Там было человек двенадцать. Можно было сказать, что наша сборная оказалась не блестящей, но эти двенадцать молодцов все же забили гол.
В эго время прикатил Рафф и привез с собой массу самых свежих новостей. Мы, наконец, обрели нашего дивизионного командира со всем его штабом. Они расположились за перекрестком. Однако дивизии его здесь не было по той причине, что накануне один из его полковых командиров решил, что фронт Сент-Мер-Эглиз в наших руках и что главный удар американской пехоты идет в направлении к востоку от нас — то есть между нами и берегом. Сообщалось, что там все идет отлично. Пехотные части сейчас находятся всего лишь в нескольких милях впереди нас. Кроме того, была установлена связь с пропавшей авиадесантной дивизией. По крайней мере, штаб ее высадился благополучно и находится в трех милях от нас, западнее Сент-Мер
Эглиз, примерно там, где мы и предполагали ее найти.
Я отправился в машине с Раффом, и мы застали в саду совещанье полковников и генералов. Какая-то машина со всяким добром, по-видимому, штаб дивизии, переезжала через дорогу на ферму. Отбившиеся и раненые солдаты сидели на земле, прислонившись к каменной ограде возле фермы, а тридцать или сорок оборванных пленных немцев, выстроившись в шеренгу, стояли напротив, под охраной пулеметчика. Милях в двух от перекрестка, по дороге в другую сторону, шел, по-видимому, еще одни небольшой бой в городке Шеф-дю-Пон.
Только что мы начали беседовать с генералом, как откуда-то появился вестовой с радиограммой полковнику Раффу. Оказалось, что от Риджуая, командира авиадесантной дивизии; он сообщал, что его командный пункт окружен, что он много потерял пленными и ранеными и у чего не хватает боеприпасов. Не доставит ли ему Рафф медикаменты и боеприпасы. Это ставило нас в необходимость обратиться к нашему дивизионному командиру, ибо, хотя у наг был приказ пробираться к Риджуэю и к 32-й авиадесантной дивизии, мы при высадке на берег находились в распоряжении 4-й дивизии, и ее командир имел право оставить нас там, где мы были, если бы, по его мнению, это оказалось необходимым. Он сказал Раффу:
— Вы поймите меня, я вынужден вести здесь этот нелепый бой, я держусь в трех направлениях сразу и понятия не имею, с какими силами я имею дело, и что там происходит.
Помолчав минутку, он добавил:
— Но вы все-таки отправляйтесь. Я постараюсь найти кого-нибудь на ваше место, а вы отправляйтесь; и попробуйте пробраться какой-нибудь круговой дорогой, минуя город.