Настроение было иное, чем перед вторжением, когда нас отделяло от немцев нечто необъятное — то есть Ла-Манш. У Сен-Ло мы тоже не испытывали такой уверенности, потому что там мы зависели от некоей всеобъемлющей системы, от согласованных действий и передвижений целых армии, корпусов и дивизий — от частей, которые никогда не участвовали в совместных операциях, даже на маневрах. Здесь же, у границ Германии, мы знали и свои части, и противника. Люфтваффе, продолжавшая оттягивать свои базы все дальше и дальше, как военный фактор уже почти не существовала. Все, чего требовала обстановка, — это координированной поддержки одной армии тылом, то есть направления ей одной всего питающего, жизнетворного потока запасов, какой только в состоянии пропустить магистрали "Красной пули". А потом, когда она вступит в Германию, пока еще только начало осени и стоят ясные дни, ее можно будет снабжать по воздуху. Для этого надо будет использовать огромный флот транспортных самолетов, доставивших во Францию в день вторжения три авиадесантных дивизии и способных делать более тысячи вылетов в сутки с конечных железнодорожных станций в районе Парижа, приземляясь на все более отдаленных немецких аэродромах — по мере перехода их в руки союзников. Моральное состояние американских частей на фронте было близким к ликованию. Зверь затравлен, остается только его убить и — домой!
Все это имел в виду Брэдли, и учитывали на бумаге планы и наметки, разрабатываемые его штабом для представления по начальству. Все это, — а также и то, что если немцы получат передышку, обстановка резко изменится. Они прекратят отступление и соберутся с силами. Западный вал — тут же за ними; если им удастся в нем закрепиться, обстановка получится в десять раз хуже, чем в районе Бокажа. Потянутся недели, а то и месяцы изматывающих пехотных атак. Горы убитых. Под прикрытием Западного вала немцы смогут маневрировать резервами. У них будет время набрать новые дивизии, перебросить войска с Восточного фронта. Главным в их военных усилиях является теперь стремление усовершенствовать тайное оружие, которое сделает наше оружие устаревшим: снабдить подводные лодки новыми устройствами, наладить массовое производство реактивных самолетов, а также ФАУ-1 и ФАУ-2.
Брэдли все это понимал и учитывал в своих планах, — но средствами осуществления распоряжался не он. Он был поседевшим в боях командиром, чьи армии совершили геройское дело: прорвались в глубь материка, освободили Францию и пересекли германскую границу. Но быть победоносным боевым генералом было уже недостаточно: распределение людей и материалов в тылу его боевой зоны — вот от чего зависело решение вопроса. А на бумаге выходило, что это не его дело.
В этих условиях события требовали, чтобы на посту Союзного верховного главнокомандующего был не обязательно блестящий, но смелый, волевой человек, обладающий хотя бы простым здравым смыслом. Такой главнокомандующий верил бы в свои победоносные армии и в их боевое командование. Он сам понял бы, что при том хаосе, в который ввергнут рейхсвер, можно ввести в Германию одну армию, — подобно тому, как целая армия прошла в разрыв, образовавшийся в немецких позициях у Сен-Ло, и что на этот раз такая армия, правильно нацеленная, как таран, в две недели сведет на нет все значение Западного вала и Рейна как военных преград, а затем, умело используя смятение противника, получит, по крайней мере, равные шансы — либо взять Берлин, либо заставить Германию просить мира. В тот момент гитлеровское нацистское государство фактически уже сломилось, получив один за другим два удара: покушение на Гитлера и поражение во Франции.
Гитлеровское командование на Восточном фронте во время битвы за Францию было как бы парализовано. Боевой дух его упал. Русские били немцев в кровавой шахматной игре чудовищного масштаба, нанеся удар сперва на севере, а потом на самом юге.
Большинство принадлежавших к верховному командованию германской армии генералов не только были согласны заключить мир с союзниками на Западе, но прямо стремились к этому, "чтобы спасти хоть часть Германии от России", перед которой они чувствовали огромную вину и которой страшно боялись.
Воображаемый Союзный верховный главнокомандующий, отвечающий требованиям момента, должен был бы действовать чрезвычайно решительно; он должен был бы активно и воодушевленно руководить хотя бы своими органами снабжения, чтобы выжать из них те добавочные десять процентов усилий, которые были столь жизненно необходимы, когда имел значение буквально каждый пятигаллонный бидон бензина, каждый 75-мм снаряд для танковой пушки. Большего от него и не потребовалось бы: на поле боя он имел бы блестящего и победоносного командира в лице Брэдли, a тот, в свою очередь, — прекрасного исполнителя своих планов в лице бесшабашно удачливого танкового командира Паттона.
Может быть, генерал Эйзенхауэр когда-нибудь сам ответит на вопрос, почему он не сумел удовлетворить требованиям момента? Могу только засвидетельствовать, что возможность успеха была налицо, что все было предусмотрено еще до занятия Парижа, и что до начала сентября Брэдли со всей своей честностью и искренностью освещал Эйзенхауэру обстановку иногда при поддержке наивного красноречия Паттона и упорной настойчивости Ходжеса. Но здесь я стараюсь дать лишь объективную картину того, что происходило в сентябре в Союзном верховном главнокомандовании, насколько это было видно нам на фронте.
Прежде всего, возможность успеха стала до такой степени очевидной, что это поняли и Монтгомери, и его начальство — английские маршалы авиации и генералы в Союзном верховном главнокомандовании, а также английские начальники генштабов в Лондоне. От Кана до бельгийской границы англичане передвигались без всякого плана, увлекаемые стремительным движением армии Брэдли. Они просто двигались вдоль побережья Франции до самой Бельгии, на левом фланге американской Первой армии.
И вот, оценив обстановку, Монтгомери и компания выдвинули свой собственный план наилучшего ее использования; по этому плану Эйзенхауэр должен был передать все запасы им. Уже в середине августа Монтгомери выступил с аргументацией, сходной с аргументацией Брэдли, — требуя средств, чтобы кончить войну. Монтгомери решил идти на Берлин.
Как и в 1943 году, когда стоял вопрос, вторгаться или не вторгаться в Европу, спор имел и военный, и политический характер. Противоречие политических интересов союзников — по вопросу о том, под чьим командованием будет нанесен решающий удар, — было основным и для всех очевидным. О разногласиях военного характера мы скажем ниже.
Чтобы понять всю соль тогдашних разногласий между англичанами и американцами, не надо забывать, что почти все сухопутные и воздушные транспортные средства, о которых шел спор, принадлежали американцам. Англичане располагали столь незначительным их количеством, что едва справлялись со снабжением действующих частей даже при своих коротких линиях снабжения. Американцам принадлежали целиком гигантские транспортные резервы: грузовики авторот, доставлявшие американским армиям запасы по маршруту "Красная пуля", и (новый фактор) транспортные средства, органически входившие в состав типового снаряжения тех новых дивизий, которые высадились во Франции в августе и сентябре. Дивизии эти нельзя было сейчас же перебросить на фронт: они только что выгрузились с судов, и требовалось время, чтобы привести их в порядок. А если бы даже их и перебросили, они только осложнили бы проблему снабжения франта, увеличив там количество ртов и баков, требующих пищи и бензина. Кроме того, находившихся на фронте американских дивизий было вполне достаточно для ведения операций, хотя они и сражались с первого дня вторжения. У немцев не было войск, которые могли бы остановить их и, одержав победу, получить какие-то шансы улепетнуть домой. Меньше всего эти дивизии думали о смене и отводе на отдых: они хотели наступать и покончить с войной. Так что вновь прибывшие части можно было спокойно оставить на Шербурском полуострове, а их транспортные средства использовать для снабжения наступающей армии.