Самолеты-снаряды не оправдали ожиданий Гитлера, но и контрмеры союзников не дали результатов. Постройка нового, усовершенствованного подводного флота близилась к завершению; к весне он мог быть готов. Вступили, наконец, в серийное производства реактивные самолеты, развивающие скорость до пятисот миль в час; их было уже выпущено так много, что Люфтваффе начала изучать тактику их применения, и хотя они еще не могли состязаться с "летающими крепостями", Гитлер твердо рассчитывал через шесть месяцев померяться силами с авиацией союзников. Пока же зимняя погода сильно снижала преимущество союзников в воздухе.
А затем — была надежда на новое секретное оружие, которое "мозговой трест" Гитлера все еще обещал ему.
Теперь можно с уверенностью сказать, что план Гитлера после потери им Франции предусматривал лихорадочные темпы научной работы, организацию производства и обучения в течение всей зимы 1944/45 года, под прикрытием установившегося фронта, и весеннее наступление по всему фронту для разгрома союзников на западе. На суше он предполагал проводить его силами тех молодых людей, которых он уже начал сгонять в Шестую танковую армию СС, в воздухе — с помощью новых эскадрилий реактивных истребителей, а весь район боев на континенте он думал блокировать более энергичными и эффективными действиями подводных лодок. И в любую минуту его ученые могли дать ему в руки решающий козырь.
В декабре все составные элементы этого плана были нам известны, ведь у нас не было недостатка в пленных генералах. Мы следили за тем, как Шестая танковая армия СС стягивалась и приступала к обучению на равнинах Гамбурга, — видели ее на аэрофотоснимках и опрашивали попавших в плен родственников ее солдат и офицеров. Мы понимали, что допустить стабилизацию фронта значит сыграть на руку Гитлеру. На этом и основывалось решение Брэдли продолжать войну зимой, и это решение помешало Гитлеру осуществить его последний план.
В начале осени, когда в Америке еще полагали, что война вот-вот будет закончена, мы в штабе Брэдли видели, что наш успех висит на волоске. Широкая публика, разумеется, ничего не знала о честолюбивых планах Гитлера. Не знала она и того, что из-за недостатка снабжения стремительность была нами потеряна, и того, что в ноябре и начале декабря, во время атак против Западного вала, наши людские потери были огромны, а моральное состояние резко ухудшилось.
Так, две превосходные дивизии были буквально разгромлены одна за другой в ряде атак в лесу южнее Аахена. Одну за другой их пришлось снять с фронта, поредевшими и деморализованными. "Сделки у Западного вала" (обмен полноценных молодых американцев на немецких инвалидов) уже начали приносить дивиденды немцам.
Людям, не побывавшим хотя бы близко от фронта, трудно понять, как действует долгое пребывание в боях даже на самых организованных, самых закаленных и опытных бойцов. Я помню, что делалось после боев в Хуртгенском лесу с молодыми командирами батальонов — кадровыми офицерами, не достигшими и тридцати лет и побывавшими на Средиземноморском фронте.
Командиры батальонов не дерутся на передовой; обычно они командуют своими ротами по телефону, с командных пунктов, укрытых в блиндажах. Если это хорошие командиры, солдаты ценят их, раскладывают костры, чтобы согреть их, заботятся о том, чтобы у них было сухое место для спанья и вдоволь горячей еды и кофе. Кофе у них крепкий и еда вкусная, потому что сержанты добывают им продовольствие, и лучшие повара готовят на них. Правда, в период боев командир батальона работает двадцать четыре часа в сутки без выходных дней, но у него есть штаб — помощники, готовое сменить его у телефона или у карты, когда ему вздумается поспать. Таким образом, он не испытывает физических лишений рядового солдата — не ест холодной пищи, не спит в холодной грязи, — а только психическое напряжение. И все же, возвращаясь из Хуртгенского леса, молодые командиры батальонов — те, чьих командных пунктов не разрушил заградительный огонь, — были самыми настоящими кандидатами в сумасшедший дом.
Из штаба 12-й армейской группы мы иногда ездили на передний край на розыски знакомых, товарищей по академии. Мы привозили их к себе, устраивали им теплую ванну и накачивали их спиртным. Мы выпытывали у них, как они себя чувствуют на передовой. Один из них сказал:
— Да сначала ничего, а потом солдаты устают так, что если у них на дороге лежит убитый солдат из их же части, им уже лень ногу поднять, так и шагают по его лицу, — не все ли, мол, равно!
Четыре ночи подряд этому командиру батальона пришлось посылать в дозор молодых лейтенантов, только что из Америки, зная, что они будут убиты. Они и были убиты.
Он сказал:
— Я больше не могу. Пусть делают, что хотят.
Большинство молодых командиров вообще ничего не говорили; они сидели у стола или на койке и смотрели на вас прямо, немигающим взглядом, и лица их не выражали ничего, кроме полнейшей апатии. Я как сейчас вижу их глаза. Вижу полевые госпитали и холодные палатки, и трупы возле палаток-операционных. Проезжаешь мимо них утром, по пути на передний край, и видишь на земле два-три трупа. К вечеру едешь обратно — а там их уже тридцать — сорок. Службе погребения не хватает работников, а разведывательный отдел штаба так занят опросом пленных, что не может отпустить их для захоронения мертвых.
Людей не хватает нигде, потому что у Западного вала все прежние расчеты полетели к черту — и подкреплений поступает недостаточно, и утренние сводки из действующих частей говорят, что потери все растут: осталось 85 % личного состава, 65 %, 58 %… Кое-где недостает стрелков, и там наскоро натаскивают таких солдат, каких по состоянию здоровья вообще не собирались посылать на передний край. Подучат пехотному бою — и посылают.
Когда численность какой-нибудь части падает ниже определенной черты, что-то происходит, от чего ее боеспособность резко снижается. А происходит то, что уже не хватает опытных бойцов, которые могли бы передать свой опыт подкреплениям. Большая часть потерь в любой части, в любой день почти всегда падает на подкрепления — на новичков, которые не умеют распознать характерный звук 88-мм снаряда и ступают на такие места, где им немедленно отрывает ногу миной. Если новичок продержится первые двое суток, его шансы уцелеть сильно повышаются. Выше всего они бывают примерно к концу первой недели. А потом вы, сидя у себя в штабе, знаете так же верно, как статистики страховой конторы, что шансы эти начинают падать — медленно, но неуклонно. Пока новичок остается под огнем, они падают изо дня в день, и, наконец, он становится тем единственным номером на кругу рулетки, который не вышел ни разу за целый вечер игры. И сам он тоже это знает.
Вот так и обстояли дела на границе Германии в начале декабря: лучшие части таяли, другие, мало обстрелянные, не обладали уменьем и выдержкой, необходимой для захвата районов, которые нам предстояло захватить. Командующие армиями и корпусами были вынуждены снова и снова использовать все те же испытанные части, до полного их обескровливания.
Так обстояли дела в американской армии. В этой затяжной борьбе примерно так же, если не хуже обстояли дела у фольксштурма на Западном валу и в регулярных германских дивизиях, которые командование одну за другой перебрасывало туда из ближних резервов, чтобы предотвратить прорыв. Хотя наши орудия били с открытых позиций, а немецкие — из укреплений, перевес огневой мощи был на нашей стороне, и Западный вал трещал и осыпался под нашим огнем. Нужно было только время — и совсем немного времени, — и хрустнут последние, уже ломкие ребра укреплений, и мы выйдем в долину Рейна, где смогут, наконец, действовать танковые дивизии, стоящие без дела в грязи позади наших позиций. Вот только все наладится, и англичане вернут нам наш транспорт, и подтянутся с Шербурского полуострова новенькие дивизии, и будет открыт путь через Антверпен — и дело в шляпе. А ну, поднажмем! Уж в следующий-то раз дело выгорит.
Но вернемся к Гитлеру. Он увидел, что его самолеты-снаряды не остановили поток снабжения через Антверпен. Его разведка доносила, что американцы стягивают войска у Аахена и на юге угрожают Саару. Он понимал, что фольксштурм, фольксгренадеры и остатки регулярной армии уже не удержат фронт на западе, не дадут ему спокойно перевооружиться за зиму. Войска Брэдли били их и не собирались прекращать это занятие. И Гитлер предпринял шаг, по своей смелости не уступающий его первым выступлениям.