Повсюду в лесах под Бастонью, если обходить их кругом, странно было видеть знакомые таблички на деревьях и столбах, со стрелками, указывающими путь к тому или иному военному расположению, и все с надписями на немецком языке. Здесь только накануне побывала немецкая армия и второпях прибила указатели, направляющие на командные пункты, к складам боеприпасов, к таким-то службам, к такой-то части.
Объезжая Арденны, я надевал теплое белье, теплое обмундирование, танковый боевой комбинезон, свитер, танковую полевую куртку с эластичными обшлагами, теплый шарф, походную шинель на теплой подкладке, две пары теплых носков и походные сапоги с калошами, — однако не помню, чтобы мне когда-нибудь было тепло. Не то чтобы температура была слишком низка, но в воздухе стояла пронизывающая сырость, и резкий ветер дул не переставая. На другой день после начала наступления одиночные немецкие самолеты появлялись над нами, как только потолок поднимался чуть выше верхушки деревьев. Это были первые немецкие самолеты, какие мне пришлось видеть во Франции днем. Когда я летел в Лондон, наш самолет был полон немецких летчиков, которые выбросились с парашютом или сели на подбитых самолетах. Они смирно сидели на ковшеобразных сиденьях, а дюжий военный полицейский стоял у входа с пистолетом-пулеметом и стерег их. Как только мы все уселись, на краю аэродрома послышались свистки, потом застрекотали пулеметы. Пригнувшись и выглядывая в окно самолета, я увидел, что четыре «Фокке-Вульфа» кружат над аэродромом на высоте двух тысяч футов.
Аэродром охранялся несколькими пулеметными установками на грузовиках в каждой батарее по четыре пятилинейных пулемета. Шум они подняли большой, но я особенно боялся конвоира-полицейского. Он стоял неподвижно, автомат был направлен в кабину самолета, и я подумал, что если фрицы струхнут и попробуют удрать, он их тут же уложит на месте — и меня кстати. Я прошел мимо пленных, причем они почтительно отодвинули сапоги в сторону, давая мне пройти, и стал смотреть на происходящее с аэродрома.
Немецкие самолеты улетали и возвращались несколько раз, как бы в нерешительности — пикировать или нет сквозь огонь пятилинейных пулеметов. На аэродроме нечем было поживиться, кроме нашего транспортного самолета и двух Лайтнингов, сбившихся с пути и потому севших здесь. Это был не действующий аэродром, а всего-навсего старый немецкий аэропорт в Люксембурге, которым мы пользовались как посадочной площадкой при штабе. Повсюду кругом валялись остовы немецких самолетов, сожженных самими фрицами, когда они улепетывали второпях. Наконец «Фокке-Вульфы» улетели, а затем взлетели и мы.
На другой день после моего возвращения из этой поездки мы наблюдали "собачью драку" прямо над главной улицей города, среди разорванных облаков. В разгаре боев на выступе, когда выдалась такая замечательная погода, в этих местах были только американские истребители, поэтому средние бомбардировщики налетали каждый день, а иногда и дважды в день и бомбили мосты через реку, как раз впереди нас. Передний край был совсем близко, а бомбардировщики летали очень высоко, так что мы могли наблюдать все это, возвращаясь из столовой после обеда.
Большая улица, проходящая через весь Люксембург и по высоким аркам моста, называлась Бульваром Свободы (во время оккупации она носила имя Адольфа Гитлера). Все люксембуржцы выходили из своих кафе и лавок на эту улицу и наблюдали бомбежку вместе с нами. В каждом соединении было по пятидесяти, по шестидесяти самолетов. Несколько соединений появлялось одновременно с разных румбов. Прямо над нами они опорожняли свой контейнер с тонкими алюминиевыми пластинками — так называемое «окно», — чтобы сбить с наводки наши радары. Затем они все разом делали крутой разворот, ложась на другой курс.
Падая, алюминиевые пластинки сверкали и блестели на солнце, порхая бесцельно, как рой бабочек. В большинстве случаев самолеты оставляли за собой длинный, ровный облачный след, долго не расходившийся и не таявший в воздухе. После того как мимо пролетало несколько звеньев, оставленные ими следы переплетались между собой, и их было так много, что они походили на невысокое перистое облако. После того как самолеты оказывались за рекой, видны были разрывы зенитных снарядов" обычно гораздо ниже и как будто позади самолетов. Они были так далеко, что нельзя было рассмотреть, как сбрасывают бомбы, но грохот разрывов доходил до нас вполне явственно и заставлял жителей Люксембурга покачивать головой и перешептываться. До нашего прихода о Люксембурге в шутку говорили, что это "последнее бомбоубежище Европы". Люксембург никогда не бомбила ни английская, ни американская авиация. В сентябре, однако, на пути первой американской колонны, наша авиация разбомбила железнодорожный парк в центре города.
С точки зрения немцев, Люксембург не был оккупированной страной, он просто был «воссоединен» с империей. Конечно, все жители Люксембурга говорили по-немецки, большинство из них говорило, кроме того, по-французски и по-английски, не считая местного диалекта. Солидные граждане Люксембурга не привыкли беспокоиться из-за европейских войн, и переход под владычество немцев их очень раздражал. Девушкам — даже из самых богатых семей пришлось работать по восьми часов в день в банке или еще каком-нибудь скучном учреждении, а молодым людям надо было прятаться, чтобы избежать мобилизации. И все же многие тысячи из них были мобилизованы и служили в германской армии.
Были, однако, и такие люксембуржцы, которые очень одобряли немцев. После нашего прихода этих людей согнали в тюрьму, находящуюся в долине, которая пересекает город. Мы видели, как их каждый день гоняли на работу маленькими партиями, обычно под надзором соотечественника на велосипеде и с винтовкой за плечами. Проходя мимо американского офицера, пленные снимали шапки и кланялись. Их подхалимство действовало мне на нервы.
Когда бои на выступе начались всерьез, многие жители Люксембурга убрали союзные флаги и сильно забеспокоились. Главный из местных квислингов удрал и каждую ночь вещал по радио из Трира, который находится всего в тридцати двух милях от Люксембурга. Он рассказывал, что собираются сделать с теми людьми, которые хорошо относились к американцам, — а большинство относилось к нам хорошо.
Несмотря на софистическое спокойствие, с которым большинство люксембуржцев принимало немецкую оккупацию, там было движение сопротивления, вербовавшее людей главным образом из фабричных рабочих и деревенской бедноты. Они проявили большое мужество. Вооруженные только винтовками, оставшимися после немцев, с трехцветными нарукавными повязками вместо формы, они вели разведку и несли дозорную службу, следя за движением неприятеля.
Девушки в Люксембурге не отличались красотой — они были неуклюжи и плохо одевались, но это были первые девушки на континенте, говорившие по-английски, и поэтому они пользовались большим успехом у наших солдат.
В какой бы город мы ни попадали, он становился городом штабов, потому что в нем были не только наши собственные солдаты и офицеры, но также и парки Девятой воздушной армии, что помогало нам держать связь с поддерживающей нас авиацией, — стоило только выйти на улицу или завернуть за угол. В Люксембурге находились штабы не только Девятой воздушной армии и 12-й армейской группы, но, после первой недели боев, и штаб Третьей армии Паттона, который руководил наступлением из здания какой-то школы по ту сторону большого моста. Пока наступление Паттона не развернулось, можно было бы, совершив дерзкий прорыв, захватить три самых важных штаба американской армии, расположенных в радиусе нескольких городских кварталов, — для этого надо было пройти всего десять миль, но я не думаю, чтобы немцам это было известно.
Так как здесь у нас было три штаба, девушки, много люксембургского пива и шампанского и хорошие теплые помещения — мы подвозили уголь из Саарских копей к югу от нас, — то в Люксембурге мы несколько раз устраивали танцы, а потом собрали у всех недельный паек и в рождественский сочельник организовали большой детский праздник. Праздничный паек состоял из пятицентовой плитки молочного шоколада, двух плиток "Бэби Рут" или еще чего-нибудь — леденцов, пачки печенья, лезвий для бритв и шести пачек папирос. Мы оставили себе папиросы и лезвия для бритв, а всего остального набралось для детей — целые бочки.