После успехов, достигнутых за последнюю неделю, настроение у всех было приподнятое. Я проехал дальше, на КП батальона, уже вступившего в предместья Кельна. Немецкая артиллерия по ту сторону Рейна не жалела снарядов, чтобы преградить американцам дорогу и выбить их из деревень, где они укрывались. Но это было все равно, что затыкать булавками отверстия решета: американские войска просачивались через брешь в Западном валу и растекались по Рейнской низменности тысячами ручейков. Продвигаясь по равнине, даже вдоль самого берега Рейна, не трудно было обходить зоны немецкого артобстрела. Видя, что такое-то селение простреливается немцами, вы просто брали вправо или влево от него. Видимость была отличная, и ничего не мешало на пути.
Когда я прибыл в расположение батальона, там сводились счеты личного характера с немецким майором по фамилии, кажется, Мюллер. Этого Мюллера в батальоне знали как облупленного: среди захваченных пленных много было его офицеров и солдат. Мюллер засел в одном из домов предместья и воевал за Германию сам по себе. У него не было связи с высшим командованием, но из первоначального состава его части при нем оставалось достаточно испытанных вояк, чтобы перехватывать отставших солдат, пробиравшихся к Кельну. Таких он ловил, давал им автомат в руки и гнал обратно в бой. У него был большой запас оружия и боеприпасов, были даже зенитные орудия из противовоздушной обороны Кельна. Ребята из 1-й дивизии окружали его очередную позицию, обстреливали ее, сначала из ракетных минометов, потом легким пулеметным огнем; и спустя некоторое время оттуда появлялось десятка два солдат, держа руки вверх. Но пока их брали в плен, пока всю позицию внимательно осматривали — нет ли там подрывной ловушки, — Мюллер с другим взводом успевал уже занять другую группу домов, и нужно было все начинать сначала. Говорили, что у этого Мюллера полно коньяку и папирос и что вообще устроился он неплохо. Но в тот вечер у него либо вышел весь коньяк, либо некого было перехватывать, — потому что он вдруг исчез, и американская пехота вступила в город.
Из 1-й дивизии я поехал дальше по Рейнской низменности, пробираясь через танковые и пехотные колонны, мчавшиеся на юг и восток. Одной из этих колонн предстояло закончить свое стремительное продвижение на том берегу Рейна, за Ремагенским мостом. В первый раз после прорыва у Авранша ребята получали удовольствие. Кругом все было новое и незнакомое, не было ни военной полиции, ни ограничения скорости езды, и каждый чувствовал, что теперь ему сам черт не брат. Время от времени раздавалась отдаленная стрельба или где-то бухал снаряд, прилетевший из-за Рейна. Но по сравнению с зимой на границе это была просто опереточная война. Так приятно было ехать по весеннему солнышку и не чувствовать ни усталости, ни страха, ни забот. Когда я вернулся в горы, к месту, где был прорван Западный вал, через брешь уже тянулись длинные колонны обоза с бензином и снаряжением. Инженерные части наводили деревянные мосты вместо понтонных переправ, штурмом бравшихся неделю тому назад. Уже началась даже расчистка железнодорожных путей. Весь день летали взад и вперед бомбардировщики и истребители, и только раз я видел, как конвоиры вдруг стали выписывать замысловатые фигуры, характерные для "собачьей драки".
Победа заставила себя долго ждать, но сейчас она неслась на всех парах.
Всем описаниям военных действий присуще известное однообразие, и оттого рядовому читателю они неизбежно должны казаться скучными. Но если найдется читатель, способный выдержать застольную беседу в духе дедовских времен на тему о том, "как мы сражались", когда ножи, вилки и ложки изображают корпуса и дивизии, а опрокинутые вверх дном тарелки и стаканы долины и горы, — такому читателю я решусь предложить рассказ о кампании, которая привела американцев из-за Рейна на Эльбу.
Эта кампания как бы подводила итог долгим спорам о том, кто лучше и разумнее воевал на континенте. Здесь во всем — в расчете времени, в самом ведении операций — сказались черты, которые должны были бы вновь возвысить в глазах мира старинные американские добродетели: честность и упорство, чуть сдобренные для приправы хитрецой и юмором янки. Омар Брэдли всей своей линией поведения в эту кампанию напомнил мне Веньямина Франклина при французском дворе. Он проявил остроту и проницательность ума в сочетании с простотою и прямолинейностью характера. Он отлично разбирался и в сложной путанице противоречивых стремлений и интересов в главных ставках, и в труднейших перипетиях самой кампании, — и ни разу, ни на мгновение не утратил своего чувства реальности. Он все время оставался американцем до мозга костей, никогда не забывал о родной стране и всегда был на уровне тех задач, которые ему приходилось решать.
Гала-представление, которым закончилась война, было разыграно на трех аренах. С марта до мая действие происходило на всех трех одновременно.
На северной арене шел номер Монтгомери — сенсационная переправа через Рейн, успех которой был заранее подготовлен рекламой и газетной шумихой. Но когда номер начался, — а он действительно был хорошо поставлен и сошел удачно, — никто его не смотрел: внимание зрителей было отвлечено более волнующим аттракционом на других аренах — центральной, где действовала Первая армия, и южной, где подвизалась Третья.
В программе — как и во все почти время кампании — был еще дополнительный номер; его исполняла американская 6-я армейская группа Деверса, которая высадилась 15 августа на юге Франции, прошла вверх по течению Роны и заняла свое место на южном участке германского фронта. В состав 6-й армейской группы входили американская Седьмая армия и французская Первая. Этот дополнительный номер был сильным номером, и будущие авторы героических новелл о войне почерпнут немало сюжетов из истории франко-американского похода. 6-я армейская группа освободила значительную часть французской территории, истребила великое множество немцев и захватила несколько сот тысяч пленных. Она сделала нужное и важное дело. Но в программу циркового зрелища истории она все же вошла лишь как дополнительный номер, и таким и осталась — от момента высадки на Ривьере до заключительной полушуточной, полусерьезной ссоры с французским правительством из-за того, кому будет принадлежать честь (и преимущество) взятия Штутгарта.
Без 6-й армейской группы война на континенте не могла быть выиграна; но не 6-я армейская группа выиграла эту войну. Она оставалась привеском до самого конца своего боевого пути, и даже почетная привилегия — принять сдачу германских войск на своем участке фронта — ей не досталась: фельдмаршал Александер и генерал Марк Кларк пожали плоды победы, которую 6-я армейская группа начала готовить до своей переброски во Францию. Кампания, закончившаяся этой победой, была, пожалуй, самая ожесточенная, кровопролитная, трудная и тягостная за всю войну, включая и тихоокеанский театр: это была кампания против Кессельринга в Италии, двадцать месяцев непрерывных боев от носка итальянского сапога до подножия Альп.
Вот, вкратце, что произошло на американских аренах циркового представления, закончившего войну.
Арена Паттона. Как мы уже видели, Паттон начал с того, что, получив приказ об активной обороне, прошел почти до середины неприступного и непроходимого Эйфеля. А когда он прошел до середины Эйфеля, Эйзенхауэру ничего не осталось, как только санкционировать задним числом его продвижение — разрешить ему быть там, где он уже без разрешения находился. Сверх того Джорджи добился права послать в наступление одну танковую колонну, в виде эксперимента, — посмотреть, что из этого выйдет. Выбор его пал на 4-ю танковую, уже успевшую прославиться в этой войне. 6 марта 4-я танковая пошла в наступление и за два дня покрыла пятьдесят миль, отделявшие ее от Рейнской низменности в районе Кобленца. Путь ее лежал по такой труднопроходимой местности, что танкам пришлось тащить на буксире даже могучие 2,5-тонные трехосные грузовики — самые сильные машины, когда-либо построенные человеком. 4-я танковая шла к Рейну с такой быстротой, что отступающая немецкая парашютная дивизия, которую она обогнала по дороге, никак не могла за ней угнаться и явилась на Рейн, только когда американцы уже прочно закрепились на берегу.