— Девушка, которая тебя записала. Создала. Не знаю, как объяснить. Ты знаешь, что с ней…
Пётр не договорил и заглянул в свой стакан — из-за дзыня водка казалась синей, как техническая жидкость.
— Ты имеешь в виду мою подругу, — Синдзу остановилась, — мою Пан-Йон. О, — она мечтательно посмотрела в потолок, — я так много могу о ней рассказать.
— Твоя пан… Подруга, хорошо. Расскажи мне о ней. Почему она сбежала из дома?
— На то было много причин. Я расскажу, да. Прежде всего — мы решили это вместе. Это было наше совместное решение, меня и Пан-Йон.
— Вы решили вместе?
— Да, — кивнула Синдзу. — Нам было очень плохо там. Очень плохо. — Она обхватила себя за плечи. — Мы страдали там. Пан-Йон страдала там каждый день. Мне было тяжко смотреть, как она страдает там.
— Её что, били?
— Там всё было просто. Понятно и просто. Слишком понятно и просто. Ты понимаешь?
Синдзу резко обернулась, но посмотрела не на Петра, а куда-то в сторону, на оконную раму.
— Ты понимаешь? Там не было настоящей жизни. Ведь жизнь — это выбор. Без выбора нет жизни. Ты согласен?
— Допустим. Продолжай.
— Мы мечтали о настоящей жизни. Жизни, полной возможностей.
Пётр снова приложился к стакану. Руки у него тряслись.
— И какие же возможности она получила? Возможность сдохнуть?
— С Пан-Йон теперь всё будет хорошо, — быстро заговорила Синдзу. — Всё будет хорошо. Обязательно. Ведь жизнь…
— Она умерла! — перебил её Пётр. — Я расследую обстоятельства её смерти!
Синдзу уставилась на него пустыми тёмными глазами.
— С Пан-Йон всё будет хорошо, — невозмутимо повторила она. — Наш мир не был реален. Ведь всё происходящее — всего лишь сон. Сон, в котором она не могла найти себя. Ты понимаешь?
Синдзу подошла к дивану и наклонилась к Петру. Чёрная чёлка упала ей на лицо.
— Ты понимаешь?
Пётр вздрогнул.
— Понимаю. Она сошла с ума.
Он сделал глоток и стиснул стакан, как оружие, словно боялся, что Синдзу набросится на него — ведь в этом закрашенном синевой мире она была не менее реальна, чем он сам.
— Где она жила? — спросил Пётр.
— У подруги.
— Адрес подруги?
— Я не обладаю этой информацией, — монотонным голосом ответила Синдзу и отошла в середину комнату.
Она вновь прислонилась бедром к столу.
— И чем она занималась? Как искала эту свою подлинную реальность?
— В Сень-ши.
— В синьке! — фыркнул Пётр. — Кто бы сомневался!
— И мы были не одни!
Синдзу покачала над головой указательным пальцем, но жест этот, словно записанный для другой модели, получился в исполнении худосочной девушки неестественным и комичным.
— Нас было много. И мы…
— Кого это — нас?
— Трёхцветная радуга! — Синдзу всё ещё держала над головой руку с вытянутым указательным пальцем. — Там, где начинается трёхцветная радуга, мы…
— Какая ещё бесцветная радуга? — Пётр осушил залпом стакан. — Чего ты несёшь?
— Есть много других, таких, как мы!
Синдзу сделала вид, что набрала в грудь воздуха, хотя никакого воздуха в этой притворной реальности не было.
— Пан-Йон смогла найти их в трёхцветной радуге. Она была так счастлива, когда, — Синдзу перекрестила ладони, прижала их к подразумеваемому сердцу, — рассказывала мне об этом. И теперь мы вместе с ней…
— Да чего ты мелешь? — поморщился Пётр. — Какая на хер трёхцветная радуга?
— Трёхцветная радуга… — Синдзу вскинула голову и заговорила с придыханием, точно читала стихи: — Там, где начинается трёхцветная радуга, мы вместе с Пан-Йон…
— Ты, сраная электронная дура! — Пётр сплюнул накопившуюся во рту желчь. — Она умерла, ты понимаешь! Сдохла! Её больше нет!
Он поднял стакан, но там уже не было ни капли.
— У-мер-ла? — медленно, как испортившийся механизм, произнесла Синдзу и слепо уставилась в стену над головой Петра. — Умерла, — повторила она, но губы её уже не двигались. — Нет, ты не понимаешь. Пан-Йон…
— Опять начинается, блядь! — крикнул Пётр.
Синдзу шагнула к дивану, но вдруг переломилась в талии, как будто её разбил паралич. Её скрученные руки застыли в воздухе. Шея страшно истончилась, превратившись в переплетение вздувшихся жил. Голова с налезающими на лицо чёрными волосами свесилась вперёд. Глаза безумно загорелись.
— Но Пан-Йон, — успела произнести Синдзу, прежде чем Пётр отрубил дзынь, — не может умереть.