Пётр прикончил бутылку и заснул на диване под утро, когда начинало светать. Разбудила его духота. Он попробовал встать, но споткнулся и свалился на пол. Расшиб колени и кисть.
Его мутило. Внутренности словно разъело кислотой. В любой момент его могло вывернуть наизнанку. Он присел на колени, глубоко вздохнул и задержал дыхание, но это не помогло.
Рядом валялся включённый дзынь.
Изнанка забра́ла тускло светилась, отбрасывая на пол угловатую синюю тень. Призрак был ещё там — изуродованный сбоями в программе. На секунду Петру захотелось надеть дзынь и проверить, но он представил искалеченную девушку с поломанными руками и разошедшейся кожей на лице, представил, как она монотонно, вроде громкоговорителей в трубе, повторяет, что он другой, другой, другой, а Пан-Йон умереть не может.
Пётр поднял с пола дзынь и нажал синюю кнопку на забрале. Аккуратно, как тот паренёк из магазинчика, положил дзынь на стол.
И замер, соображая, что нужно делать дальше.
Он принял душ — ледяной водой, от которой заныли суставы. Его тошнило. От пульсирующей боли в висках перед глазами плыли кровавые пятна, но сердце пока не беспокоило — пульс был на удивление спокойным и ровным.
Он оделся и вышел на улицу.
Уже смеркалось. Солнце тонуло в дыму над домами, ни один из фонарей не горел. Пётр шагал навстречу сумеркам, спускался в тень. Ближайший магазин был всего в паре кварталов — несколько минут быстрым шагом, — но даже этого времени хватило, чтобы промёрзнуть насквозь.
Холод вернул чувство реальности.
На ледяном ветру Синдзу с её приступами электронного безумия казалась поломанной дорогой игрушкой. Она даже не знает, что такое смерть — как маленькие дети, которые только учатся жизни. Пётр не понимал, зачем вообще пытается разузнать что-то о погибшей. Это уже не его работа. Его работа — собирать на улицах мерзляков.
Главное, чтобы они не поднимались на ноги.
Киоск, где продавали китайскую водку, работал. Над дверью мерцала газовая вывеска — единственный свет на всей улице. Вывеска мигала, точно праздничная иллюминация. Три разноцветных иероглифа — красный, синий, зелёный — гасли по очереди и разгорались снова, в неправильном, хаотичном порядке — красный, зелёный, синий, зелёный, красный.
Пётр сощурился — в сумерках даже неоновые трубки слепили глаза, — и потянул за ручку сдвигающуюся гармошкой дверь.
Мешок чуть не выскользнул у Вика из рук. Вик выругался, перехватил его покрепче. Петру досталась голова. Вику — ноги.
— Этот ебучий ублюдок раза в два больше нас весит! — прокряхтел Вик и сплюнул. — Вместе, блядь, взятых!
— Тащи давай, — сказал Пётр.
— Тащи, ага. Так вот грыжу себе заработаю, и дальше чё? Почётная, мать её, пенсия?
Пётр промолчал. Голова раскалывалась с похмелья. Он наглотался таблеток, но от них только захотелось спать — свалиться в кровать и пролежать несколько суток кряду.
Труп и правда непомерно весил. Здоровый мужик, ростом выше двух метров, превратился на морозе в кусок льда. Они с грехом пополам запихали его в мешок. И тащили, согнувшись от натуги.
Фургон Вик припарковал у обочины — не смог забраться на обледенелый бордюр.
— Давно я таких жиртрезов не видел, — проворчал он, когда они бросили мешок в кузов. — На хуя мы его ваще попёрли? Полежал бы тут себе. Это всё ты, правильный ты наш!
Вик шумно выдохнул и упёрся руками в колени.
— Сам же остановился, — сказал Пётр.
— Чё?
Вик моргнул и смахнул пот со лба.
— Да ничё! Пошли.
— А то я тут, блядь, ночевать собрался!
Вик распрямился и заковылял к водительской двери, потирая поясницу.
Пётр закрыл задние двери фургона и осмотрелся. Улица со слепыми фонарными столбами казалась чёрной и пустой. Фары фургона были здесь единственным источником света — разрядятся батареи, заглохнет подвывающий от натуги электромотор, и всё вокруг окончательно провалится в чёртову темноту, как в пропасть. За две с лишним недели в СК Пётр ни разу не видел за последним кольцом живого человека — только трупы, которые появлялись из ниоткуда, словно другая патрульная служба, на точно таких же фургонах, разбрасывала здесь по улицам мёртвых людей. Пётр вспомнил, что где-то неподалёку они нашли ту самую девчонку с шунтом.
Как будто это имело значение.
— Давай! — крикнул Вик, приоткрыв дверь. — Ты чё там?
Пётр забрался на пассажирское сидение.
— В порядке? — спросил Вик, трогаясь с места.
Фургон трясло — они ехали по сморщенному, как от ожогов, асфальту.
— Нормально.
— Бухал вчера?
— Так, для согрева.