Оставалось лишь крепче сжать зубы и надеяться, что ей хватит сил вынести и этот вечер тоже.
* * *
Кор проснулся от того, что на лоб ему звучно шлепнулась капля воды, а за ней – еще одна, и еще; открыв глаза и немного поморгав, чтобы привыкнуть к обступившей его темноте, он разглядел в плетеной крыше своего жилища небольшую прореху, через которую и просочилась влага. Обычно густая крона мегроя служила достаточно надежным укрытием от дождя – но порой он таки находил лазейки в плотном зеленом куполе.
«Надо бы завтра подлатать крышу», - подумал Кор, садясь и прислушиваясь к царящим снаружи звукам. Селение в этот час уже спало, но сквозь тихое шуршание воды в листве деревьев иногда доносились голоса ночных птиц, поскрипывание деревянных мостков, едва слышное нежное пение парой ярусов ниже: должно быть, мать убаюкивала своего ребенка. Все было привычно и знакомо, но спокойствия Кор не ощущал, и виной тому был странный полукровка из его сна – он и его рассказ.
Вернувшись домой из своего неудачного путешествия к Приграничью, Кор решил пока ничего не рассказывать матери – а та и не задавала вопросов, привыкшая к его частым и длительным отлучкам. После исчезновения сестры Кор мог на несколько дней уходить в Лес, исследуя дальние территории и ища уединения, словно мало было ему своего одиночества. Дарнис это, он знал, огорчало, но она не зря была выбрана аданом: ее мудрость подсказывала ей дать сыну свободу – и время на примирение со своей потерей. Обдумывая, как объяснить матери свои чувства, толкнувшие его отправиться к людям, Кор понял, что и сам в них запутался. Действительно ли он ощущает присутствие Элео? И почему так уверен, что сестру нужно искать в городе людей?
Ночью, уже засыпая, он продолжал думать об Элео – и мысленно звал ее, моля откликнуться, прийти к нему, сказать, что с ней и где она; в его зове было заключено столько тоски, любви и отчаяния, что – он знал это – сестра услышала бы его, будь она жива, хоть с другого конца мира. Но явилась на этот зов не она, а некто, назвавшийся Трисом, некто, от кого исходила ее сила и в ком ощущался ее дух…И, поскольку то был особенный сон, сон-видение, близкий к яви, Кор знал: все, что он в нем ощущал, было правдиво.
Поколебавшись, он поднялся, выскользнул из своей хижины, прилепившейся к мощной ветви гигантского мегроя, и принялся ловко взбираться по одной из опутывающих ствол лесенок, пока не достиг яруса, где обосновалась Дарнис. Хижина его матери тонула в зелени укрывшей ее листвы, разросшегося плюща и лиан, кое-где озаряемых мягким зеленовато-желтым свечением: здесь нашли прибежище от дождя светлячки. Глаза Кора, как и глаза любого из Дей’н’Ар, отлично видели в темноте, а потому он сразу заметил Дарнис, которая, застыв на краю деревянного настила, ведущего от ствола к ее жилищу, задумчиво смотрела вниз. Высокая, статная, с длинной, ниже поясницы, пышной косой, в которую были вплетены деревянные бусины и яркие пучки птичьих перьев, с раскосыми, как у вириса, глазами дымчато-золотого цвета и изящными чертами все еще гладкого лица, излучающего неизменное спокойствие, она казалась самим воплощением Духа Леса – прекрасного, мудрого и неукротимого.
- Я ждала тебя, сын, - негромко произнесла она, не оборачиваясь.
Кор не удивился: Дарнис, хоть и не родилась амавари, обладала многими удивительными способностями, в числе которых была и невероятно развитая интуиция. Порой она видела вещие сны и умела предсказывать будущее, без труда читала в чужих сердцах, слышала голос Леса, а еще была превосходной целительницей – пожалуй, лучшей во всем Междуморье. Мать осталась единственной родной душой Кора – отца он потерял, когда ему было всего несколько месяцев от роду. В ту ночь разыгралась страшной силы гроза, повалившая соседнее дерево прямиком на их хижину; отец успел прикрыть своим телом Дарнис, прижимавшую к себе детей, и принял удар на себя. Мать отделалась переломом руки, Кор и Элео – всего несколькими ссадинами, но отец… Отец погиб мгновенно.
Дарнис уже тогда была аданом племени, и приняла свою потерю стойко. Кор не мог припомнить ни слезинки в ее глазах за все эти годы – лишь печаль, глубокая и неизбывная, с тех пор скользила в ее взгляде легкой тенью. И, даже лишившись дочери, она не утратила ясного рассудка и доброго сердца, оставшись сильной и несгибаемой, как могучий мегрой.