Неправда. Марк обещал не причинять мне боли, и я ему верю. Он надежный и правильный. Нежный и заботливый. А как он целуется…
Чертенок недовольно фыркает:
«Ведешь себя как влюбленная школьница, право слово. Лучше бы включила привычную расчётливость и рациональность. Не причинить боли может лишь тот, чье мнение для тебя ничего не значит. А тот, кому ты доверяешь и заглядываешь в рот, причинит ее первым, попомни мои слова! Доверяя, ты даешь ему в руки кинжал и поворачиваешься спиной!»
Понятия не имею, как ведут себя влюбленные школьницы, потому что в школе я не влюблялась. После изнасилования я какое-то время на мужчин любого возраста смотреть не могла. Позже, уже закончив школу, поняла, что они делятся на опасных и безопасных, и научилась выбирать для отношений исключительно вторых.
Но Марк был прав, с ними было пресно и скучно. Наигравшись, я расставалась с каждым после пары месяцев, начиная охоту за следующим подобным экземпляром.
Сам процесс обольщения был захватывающим и интересным. Я чувствовала себя сильной и могущественной, словно сердца жертв находились в моих руках. Пульсировали гулко и монотонно. А я могла сжать любое в кулак и растереть в пыль, но никогда этого не делала, предпочитая просто уходить в тень, исчезать, сказываясь жутко занятой, сводя отношения на нет.
Возможно, кому-то из них и было больно, как Андрею Котову, оказавшемуся братом Зориной, но мне до этого никогда не было дела. Я жила как умела, стараясь не думать о собственном прошлом и видя собственное будущее слишком туманным, чтобы строить какие-то далеко идущие планы.
В мыслях об этом, не вслушиваюсь в беседу Никиты и Дубининой, а вынырнув из не самых приятных воспоминаний, обнаруживаю, что Лерка уснула, доверчиво прижавшись к груди жениха, в то время как сам он не сводит с меня пристального взгляда.
— Я волновался за тебя, Лана, — шепотом произносит он, поняв, что я его заметила.
Надо же, волновался он. А если бы я действительно утонула, то его «подождем до утра» привело бы к тому, что утром на острые скалы вынесло бы мной хладный посиневший труп. Почему-то я была уверена, что Нестеров, не окажись он рядом, нашел бы меня и ночью. Нашел, и не позволил бы погибнуть.
«Прекращай его идеализировать, это бесит», — шипит чертенок, приподнимая край соломеной шляпы.
А я не идеализирую. Просто вдруг отчетливо понимаю, насколько они разные: Ник и Марк. И в сравнении с другом, Сахаров — слабовольный и бесхребетный, хитрый и непорядочный. Вот уж про кого точно можно сказать, что, доверяя, вручаешь ему кинжал. Мне вдруг даже становится обидно за Лерку, что спит, не подозревая о его коварстве. Музу ему, видите ли, подавай!
— Я заметила, — шепотом хмыкаю я. — Что бы я делала без твоих волнений?
Сахаров в отчаянии вскидывает светлые брови:
— То, что с тобой был Нестеров, давало повод надеяться на то, что вы вернетесь, поэтому я ничего и не предпринял. Меня вообще не было рядом, когда вы вышли в море! — оправдывается он.
— Да уж, действительно, спасибо Марку.
— Послушай, давай сегодня вечером…
Но я не хочу его слушать, понимая, что ни сегодня вечером, ни завтра, ни вообще никогда, не желаю иметь с ним ничего общего. И собираюсь сообщить об этом немедленно:
— Нет, это ты послушай… — возмущенно прерываю я, но, кажется, делаю это слишком громко, потому что веки Дубининой дрожат, словно она вот-вот проснется.
Кажется, сейчас мы не выясним отношения. Ну и фиг с ним. Пусть живет в счастливом неведении относительно собственной скотской натуры. Отворачиваюсь от Сахарова и ложусь на живот, подкладывая руки под голову, а спину подставляю теплым солнечным лучам.
«С чего это ты вдруг такая правильная стала, Милашечка? — проникновенно вещает чертенок с плеча, которого я, хоть и не вижу, но отчетливо слышу. — Вот уже и Никита тебе стал неинтересен. Этот Нестеров на тебя дурно влияет, дорогуша».
О том, что Марк ему не нравится, я знаю и без того, но теперь вижу, что чертенок настроен против него слишком категорично. Ревнует, что ли? До этого он был единственным моим доверенным лицом, помимо Тоши, а сейчас мне очень хочется доверится надежности Нестерова.
«Пффф, с чего мне ревновать, не смеши мои копыта! Я — часть тебя, Милашечка, и от меня тебе никуда не деться!»
Худшая часть. А Нестеров открывает во мне лучшую. Более светлую правильную. И она, кажется, начинает перевешивать.
Чертенок ничего не отвечает и я, согревшись на солнце и предавшись сладким грезам о Марке, тоже проваливаюсь в сон, теряясь во времени.