“Нет. Я не знаю, кто Фульвик. Я просто… Стоп!” – догадка пронзает его со скоростью молнии. Он забывает про говорящий голос, быстро хватает шлем и, внимательно всматриваясь в него, идет к свету.
“Фульвик что, ушел?” – не унимается голос, но уже вяло, без прежнего напора.
Он смотрит на чужое лицо в зеркале и не может поверить глазам. Он стоит на пороге как вкопанный, изучая свои глаза, нос и губы, поворачивает голову, чтобы присмотреться к ушам, форме головы. Он ищет сходства. Может, глаза обманывают? Он не может понять, в чем дело, но его лицо не должно быть таким, это не нормальное лицо. Такие лица бывают у всех других, но не у него. Он смотрит на свои руки: белые и тонкие, без шрама на указательном пальце от топорика. Он осматривает руку, ища остальные шрамы, но руки чистые. Его поражают ногти – одновременно обычные и странные, не его.
Оседает на землю. Ноги ватные. Сердце стискивает страх неизвестности, ощущение жуткой потери, хочется вздохнуть, но кажется, один вздох – и он безудержно зарыдает, как какая-нибудь девчонка, а его панику уже ничем не будет остановить. Внутри нарастает гора взрывчатки из ужаса.
И тут раздается шелест, будто шелковая ткань спадает с плеч. Шелест лишь в голове. Разум окутывает легкая дымка, и чистый женский голос звенит:
“Фульвик мертв?”
Ему слышно, как голос с презрением улыбается.
“Ты больше не увидишь Фульвика. Новый ублюдок его вытеснил и убил. Ты уже это понял”.
Тишина.
Сначала он стоит в ступоре, не понимая, как отреагировать. Затем вдруг его охватывает безудержная печаль, такая глубокая и горькая, что хочется перестать существовать. Он ложится на снег прямо на обрыве перед пещерой и сворачивается в клубок. Плачь обжигает горло, и он начинает беззвучно скулить в рукав куртки, чтобы никто не услышал его личную утрату. Шлем лежит рядом с ним, и краем глаза он замечает, как из него медленно вытягиваются тонкие рожки. Ему не интересно смотреть, ему хочется умереть. Судорожные всхлипы захватывают его, и он рыдает, не слыша ни голоса мальчика, ни ту женщину, пока не засыпает. Только белые орлы могут видеть его с высоты.
***
Шелест сквозь пелену сна.
“Вставай. Его чувства иногда захватывают, но он уснул”, – снова тот женский голос.
Мальчик открывает глаза. Сумерки, солнце уже село. Чувствует он себя гадко, словно рот изнутри покрыт тонкой фольгой. Ему трудно двигаться из-за замерзшей одежды. Холодно.
“Мы замерзаем, заходи”, – голос спокоен, и мальчику даже кажется, что тот сквозит добром.
Он забирает шлем и вяло сбивает с него снег. Встряхивается сам, бредет к центру пещеры и ждет, чтобы глаза привыкли к темноте. Он голоден и хочет пить.
“Ты разве не демон?”
“Какой демон?”, – отвечает он. – “Кто вы все?”
Он уже более спокоен, от былой паники ни следа. Он вспоминает про рожки: их на шлеме уже нет, но он ясно помнит, как они выросли длиной в пядь, похожие на рога газели.
“Мы все? Кто это – мы все? Я, Шаанму́ и Мавло́д – демоны. Но не обращайся к нам как к куче единомышленников”.
У него столько вопросов, что мозг отказывается сортировать их по приоритету.
“А что вы из себя представляете, демоны?”
Он присаживается у пологой стены и осторожно надевает шлем. Изнутри он обит чем-то одновременно мягким и крепким. Сидит на голове как влитой, в нем не холодно и не тепло, и он настолько легок, что не чувствуется. Странно, что в руке он ощущался довольно увесистым.
“Как такое возможно!” – думает он и спрашивает: “Что это за шлем?”
“Это совершенство Шаанму. Первый – Мавло́д, тот мальчик. Его совершенство – Сума. Второй – я, Сагхло́а, у меня другое совершенство. Третий Шаанму, он принес этот шлем”.
“Совершенство?”
“Дар, что приносит с собой демон”.
“Демон?” – ему чуть ли не смешно.
“Мы”, – коротко отвечает Сагхлоа.
Он думает, что в шлеме ничего не будет видно, но тот абсолютно прозрачный изнутри, а обзор полный, периферийному зрению не мешает ничего. Хорошо бы посмотреть как он выглядит в шлеме со стороны. Должно быть, круто. Он машинально относит руку в левый карман штанов, но вовремя останавливается – там ведь пусто, придя в себя первым делом он проверил карманы.
“Это те, которые из ада?”
Демоница не отвечает.
“Почему у меня нет голоса?”
“Не знаю. Может, потому, что ты вор чужих тел?”
Он пропускает это мимо ушей. В животе урчит.
“Что за Фульвик? Здесь есть что поесть или попить?”
Он разгребает костер, но там ничего, кроме замерзших углей. Угли странно тяжелые.
“Сначала утоли мою жажду познаний. Кто ты?”
“Я не помню”.
“Кое-что помнишь. Расскажи все”, – и ему стали четко понятны вопросы, словно кто-то засунул их в голову.