— Так если веришь, то зачем сомневаешься? Бог тебе всё простит.
— Именно, что сомневаюсь. Во многом сомневаюсь. Раньше думал — Бога нет. И это страшило. Вот умру я, как истинный коммунист-атеист и не станет меня. Совсем. Вообще. Черви доедят протоплазму, и только памятью в ваших мозгах останется воспоминание обо мне. А меня просто сотрут. Как файл с жёсткого диска. Тогда зачем я жил? Для чего дышал, что-то делал, что-то думал? В атеизме смысла нет. Но теперь для меня это был бы неплохой выход! А что? Умер — и всё обнулилось! Все счета и все долги! Красота! Но я поверил. Потому что так жить и так думать страшно. А Вера даёт шанс на какую-то надежду, что после того, как моя протоплазма придёт в негодность, у меня будет бессмертная душа. И вот ей-то долги и счета не закроют. А спросят по полной, за каждую мелочь, за каждый «косяк». А убийство, это, брат, тот ещё «косяк». С большой буквы «Косяк».
— Так ведь получается, что те, кто на войне…
— Да! И они тоже. Там какие-то другие мерки, уже прикинутые местными религиозными течениями, но всё равно и там убийство это грех. Как вирус оспы в вакцине. Мёртвый, но от того он не перестаёт быть вирусом. Для организма действие послабее, но и от вакцины ты болеешь. А грехи замаливать надо. Причём искренне. Вот тут у меня и затык. Гордыню я свою могу сломить и прийти, помолиться, а вот искренности не наскребу. Не сложил я пока в голове все пазлы. Работаю над этим…
— Ты в Ад боишься, что ли попасть? — спросил Петя так, будто уличил меня в постыдном невежестве.
— Ты так сказал, словно я боюсь, что меня сферический единорог в вакууме забодает. Да! Есть такая концепция. Я не имею в виду вилы со сковородками и свинорылых парнокопытных чертей во главе с Вельзевулом с членом во лбу! Я имею в виду, что по поступкам душа может попасть в некие сферы, где будет долго мучится. От одиночества или от непонимания, или ещё какими-то моральными пытками. У души-то нервов нет, болеть нечему. А она болит. И там это может длиться вечно. Вот что меня ужасает. А я не хочу грустить вечно. Мне и тут, в короткой временной жизни на этой сраной планетке хватает грусти и печали.
— Вот ты мракобес! — заплетающимся языком сообщил Петя, давая понять, что не осознал и половины мной сказанного. — Забил себе голову какой-то хернёй и «кубаторит» почём зря. Горе от ума! Проще надо быть, Глебушка, и люди потянутся…
Так мы и беседовали до глубокой ночи, то трезвели, то вновь жадно пили, вяло закусывая усохшими остатками разносолов. Курили и бегали то и дело отливать. А потом Петю окончательно переклинило (у него это систематически случается в определённый момент) и он совсем не в тему неожиданно сказал:
— А давай по бабам?!
— О! — искренне и освобождённо рассмеялся я. — Всё, финиш! Всё, Петя, хорош гулять! Какие бабы?! Ночь на дворе!
— Нет, ну а что? — Петя как всегда в такой момент был настроен серьёзно и основательно, и это было верным признаком, что он скоро вырубится безмятежным сном.
— Не в мои годы по бабам ночами шляться и не в моей солидной должности. Да и не хочется мне. К тому же, ты женат, у тебя Вика, Лизка и Ромка. А у меня Танюха в конце концов! А я ей не изменяю. Грех это! Прелюбодеяние!
— Опять… — поморщился как от лимона с горчицей Петя. — Мракобесишь мне тут…
— Цыц! Закончили приём пищи, выходим строиться! Давай, я такси себе вызову, а ты спать ложись! Кто завтра ремонт делать будет?
— Да уж не такие мракобесы, как ты! Слушай, а давай махнём не глядя? Ты тут кухню мне доделаешь, а я пойду, того ушлёпка шлёпну по-быстрому и дело с концом! Я обещаю, меня совесть мучить не будет. С бодуна оно легче…
— Правильно! — я приобнял его за плечи. — Кабы можно было, я б с удовольствием!
Петя тяжело, хватаясь лапками за стенки, отправился в уборную, а я вытащил сотовый и набрал номер такси. Тут же, после первого гудка мне в ухо вонзился острый, как спица, голос диспетчерши, скороговоркой оттарабанившей мне стандартное приветствие, половины слов из которого я не разобрал. Я продиктовал ей адрес, и она пронзительно пискнула:
— Ваш заказ принят, ожидайте!