Обвинение основывалось на одном малоизвестном деле. Много лет назад некто Сэмюель Липски, известный в Ист-Энде фабрикант, издевавшийся над своими работниками, был найден мертвым с запиской, из которой следовало, что он стал жертвой правосудия «Благочестивых». На основании этого Министерство финансов подготовило дело для уголовного преследования. Дело это было очень тщательно проработано, снабжено массой убедительных улик и положено в стол до того времени, когда будет арестован кто-нибудь из «Четверых благочестивых».
Взявшись перечитывать тысячи газетных вырезок о предварительном допросе и суде над Манфредом, я был поражен полным отсутствием каких-либо необычных особенностей, которые можно было ожидать от суда, ставшего настоящей сенсацией. Обобщая показания, данные во время слушания дела дюжиной свидетелей, их содержание можно свести к следующему:
Полицейский:
— Я обнаружил тело.
Инспектор:
— Я прочитал записку.
Доктор:
— Я дал заключение о смерти.
Некий господин с заметным акцентом и легким косоглазием:
— Липски, я знать его. Он был короший человек и вел дело с коловой.
И так далее.
Манфред отказался признать себя виновным или заявлять о невиновности. За все время, пока шел суд, он заговорил лишь раз, когда ему был задан протокольный вопрос.
— Я готов принять любое решение суда, — спокойным голосом произнес он. — От того, признáю я себя виновным или невиновным, мало что зависит.
— В таком случае я запишу, что вы заявляете о своей невиновности, — сказал судья.
Манфред с поклоном ответил:
— Как вашей чести будет угодно.
Суд над ним состоялся седьмого июня, но в тот день, прежде чем его вывели из камеры, к нему наведался Фалмут.
Фалмуту было трудно понять свои чувства к этому человеку. Он и сам толком не понимал, доволен он или огорчен тем, что судьба отдала ему в руки это грозного преступника.
Вообще он чувствовал себя с ним так, будто ощущал его превосходство, как подчиненный рядом с начальником, но объяснить этого не мог.
Когда железная дверь камеры открылась, чтобы впустить сыщика, Манфред читал, но, отложив книгу, встал и приветствовал гостя улыбкой.
— Как видите, мистер Фалмут, — сказал он легкомысленным тоном, — начинается второй и более серьезный акт драмы.
— Уж не знаю, радоваться или огорчаться, — откровенно признался Фалмут.
— Вам бы следовало радоваться, — посоветовал Манфред, по-прежнему загадочно улыбаясь. — Ведь вы доказали…
— Да, да, я знаю, — сухо произнес Фалмут. — Но мне не дает покоя другое.
— Вы имеете в виду, что…
Манфред не закончил предложение.
— Да… Вам грозит виселица, мистер Манфред. После всего, что вы сделали для этой страны, лично я считаю, что это несправедливо и отвратительно.
Манфред запрокинул голову и от души рассмеялся.
— Ничего смешного тут нет, — произнес откровенный сыщик. — У вас серьезные враги: министр внутренних дел — двоюродный брат Рамона, и его коробит от одного имени «Четверых благочестивых».
— И все же я могу позволить себе посмеяться, — без тени волнения сказал Манфред. — Я ведь все равно сбегу.
В его словах не было бахвальства, лишь спокойная уверенность, которая, надо признать, задела сыщика.
— Ах, вот как! — решительно воскликнул он. — Ну что ж, посмотрим.
На тех десяти ярдах, которые отделяли дверь его камеры от специальной тюремной машины для перевозки заключенных, побег был совершенно невозможен. Манфреда водили два конвоира, к которым он был прикован наручниками, и проходили они через двойной ряд полицейских, выстроившихся сплошной стеной. Из самой машины тоже нельзя было сбежать, потому что ездила она в окружении целого отряда вооруженных конных охранников с саблями наизготове. Шанса на побег не было и в мрачных коридорах Уондзуортской тюрьмы — там молчаливые люди в форме брали его в плотное кольцо и вели в камеру с тройным замком.
Как-то ночью Манфред проснулся от звука сменяющегося караула, и надо сказать, что это весьма позабавило его.
Если бы позволяло место, можно было бы написать целую книгу о тех нескольких неделях, которые Манфред провел в тюрьме, дожидаясь начала суда. У него бывали посетители. Принимать их ему было позволено лишь потому, что Фалмут надеялся таким образом напасть на след двух оставшихся «Благочестивых». В этом он признался Манфреду.