Соседями у нас в ту пору были недавно переехавшие на нашу улицу циркачи на пенсии, которые держали у себя в саду чуть ли не целый зоопарк, даже обезьян. Из сада ветер приносил нехорошее амбрэ, и циркачам очень хотелось расширить свои владения.
Несколько раз они приходили к бабушке уже на новое место жительства и предлагали деньги за наш старый дом и сад, но бабушка отказывалась – и я тоже отказалась бы. Это было все равно как продать твоего лучшего друга! Если вы видели фильм «Белые росы» – у его пожилых героев было такое же отношение к своему старому дому, который они не хотели продавать на дрова. И даже если нет возможности родной дом сохранить, продать его все равно не поднимется рука. Это трудно объяснить словами. Это просто очень глубокое чувство, наверно, впитанное еще с материнским молоком, запрещающее тебе такие сделки – как библейская заповедь «не убий» или «не укради».
Это наша заповедь – не капиталистическая, понимаете? Капиталист маму родную продаст – если сумма будет достаточная. А чтобы не мучали остатки совести, еще и уверит себя, что так для мамы будет даже лучше… Для Сонни не только мой, а даже и собственный его родной дом ничего не значит – он с радостью готов поменять его на больший по размеру и в более «шикарном» районе. А уж если его можно продать… Единственное, что его будет беспокоить – это как бы не продешевить! Когда он увидел мой дом на фотографиях, единственное, что его заинтересовало, это как мы там впрятером помещались.
Но во всех моих снах о доме все эти годы мы возвращаемся в него – -и бабушка, и Тамарочка,и дедушка, даже когда вокруг все разрушено, даже когда везде идут стройки и перестройки, – и остаемся там навсегда. Если бы я была верующей, я бы надеялась, что именно так и случится после моей смерти… Никакие райские яблоки не заменят мне мельбы из нашего сада!
Наверно, я все-таки не собралась бы с духом пойти туда, если бы не моя школьная подружка Алла Колесникова. Я не видела ее много лет. За это время она успела выйти замуж, родить сына и овдоветь; ее мама, которую я помнила веселой полной женщиной, стала похожа на живой скелет, и было видно, что ей осталось жить на этом свете недолго, хотя она была совсем еще не старая, а сама Алла была вынуждена уйти с любимой работы в детском саду и стать контролером счетчиков – от энергетической фирмы, где ее покойный муж работал когда-то электриком: только для того, чтобы ее с малышом, который был всего на несколько месяцев старше Лизы, после самоубийства Аллиного мужа не выселили из фирменного общежития…
Несмотря на все трагедии, Алла была по-прежнему размеренная и спокойная, какой я ее всегда знала. Приходила она в ярость только от одного – при имени Ельцина…
– А пойдем-ка, пройдемся, как раньше… – сказала она мне, излив душу. Это был как раз тот летний вечер, когда я чуть не подпрыгнула от того, что Алла на улице взяла меня под руку для прогулки (как мы всегда, испокон веков с нею ходили!) – из-за пагубного голландского влияния.
И мы пошли.
Чем ближе мы подходили к моему дому, тем больше мне становилось не по себе, хотя я старалась ей этого не показывать. Но когда я увидела вросшую в землю калитку, покосившийся такой дорогой мне деревянный силуэт, двухметровые заросли крапивы там, где мой дедушка высаживал картошку, запаркованные на моей любимой полянке «Камазы» нашего соседа- шофера -дальнобойщика и прыгающих по нашему саду мартышек, я покачнулась. Не знаю, что там было написано у меня на лице, но Алла здорово испугалась.
– Жень, ты что? Тебе плохо? – и подватила меня под руку еще плотнее. – Наверно, не надо мне было тебя сюда приводить. Пойдем, а?
– Нет, нет, я ничего, со мной все в порядке, – выдавила я, хотя мне хотелось разрыдаться. Около дома в полузаросшей канаве я разглядела что-то металлическое, тускло блестящее. Это была вырванная с мясом заслонка из нашей печки, которую я за всю свою жизнь никогда не могла открыть. Когда-то в детстве я буквально висела на ее металлической цепочке над лежанкой, но она была вмонтирована туда намертво. На лежанке я сама карандашом рисовала свой профиль, прижавшись к ней – и потом удивлялась, зачем это бабушка его стирает, ведь получилось так красиво… Кому и зачем понадобилось эту заслонку выламывать? Клад, что ли, искали, идиоты?
У меня потемнело в глазах. Перед мысленным взором вихрем пронеслось, как я молотком разбирала старую печку,когда дедушка решил, что нам нужна новая, поменьше. Как трудно ему было найти печника – это была вымирающая профессия. Какие вкусные пироги бабушка пекла в этой печке. Как в сильный мороз приходилось топить ее два раза в день вместо одного… А теперь там, значит, мартышки греются? И едят наши яблоки и груши? Какая ирония! И как то, что я увидела здесь, в самом дорогом мне на свете месте, похоже на все то, что произошло с моей страной, в которой отныне хозяйничают цирковые макаки…
Я бессильно опустилась на остатки украшавшего когда-то всю нашу полянку цикория.
Для меня именно этим, а не количеством иномарок и недвижимости, измеряется степень цивилизованности человека – не брать, что «плохо лежит». Не ломать что-то оставленное без присмотра потому что «оно все равно ничье». У меня самой просто не возникает такого желания: ломать кнопки в лифте и писать в нем, разбивать окна в чьем-то доме, если в нем не горит каждый вечер свет или отрывать доски от лавочек в парке потому что «в хозяйстве пригодится».
И дело не только в нашем доме и в том, во что превратили «освобожденные личности» полянку в конце квартала, называвшуюся у нас «голубыми лавочками», где гуляли бабушки с колясками и не так давно была настоящая детская площадка, с лавочками, сценой, качелями и бревном, по которому можно было ходить. Дело еще и в том, что у наших людей остались какие-то странные иллюзии насчет того, что «там»- на Западе – в этом отношении дела обстоят как-то по-другому… Когда даже ирландский премьер говорит: ''In my end of Dublin, if you park things too long they usually get vandalized.''
Дела обстояли по-другому как раз только в СССР! И могли бы обстоять по-другому и сегодня: для того, чтобы «коммунизм работал» необходимо было прежде всего каждому из нас изменить себя и постараться стать новым человеком – не указывая пальцами на других… Не так уж это и трудно. И не надо мне тут указывать на райкомы и Политбюро! А вы сами хотя бы попробовали жить как настоящий коммунист – прежде чем ждать, что вам лично социализм даст?
Я бережно вытащила медную заслонку из грязи. Алла не поняла, что это, но по моему лицу догадалась, что что-то очень для меня важное.
У меня больше не было сил смотреть на мартышек, захвативших мой дом, и я отвернулась. В конце заросшего огорода, совсем рядом с железнодорожной линией, гордо возвышался надо всей крапивой и репейником молодой сильный дуб. Дубок, посаженный мной на огороде из найденного в лесу проросшего желудя, когда я училась в первом классе… Живое свидетельство того, что посеянное не пропадает зря! И до чего же он был хорош – особенно в контрасте с тем, что его окружало!
Вид его вернул меня к жизни. Нет, мы еще поживем, еще поборемся, еще повыгоняем мартышек обратно в вольеры! Если мы не успеем на нашем веку это сделать, то это сделают наши дети и внуки. Главное – передать им эстафетную палочку. Рассказать им правду о том, что такое Советская власть.
… Когда-то на втором курсе, еще сама не зная, к чему привели меня мои отношения с Саидом, я возвращалась из Москвы домой под праздник. Электричка была так набита народом, что я в буквальном смысле слова стояла в тамбуре на одной ноге- для другой не было места. Меня сдавили со всех сторон. Я даже не почувствовала, что мне стало плохо, но народ вокруг меня вдруг закричал:
– Девушке дурно! Расступитесь, товарищи!
И хотя это было физически практически невозможно, люди наши действительно сразу попытались расступиться – насколько смогли.
– Милая, что с тобой?- склонилась над моим ухом чья-то голова – Воды, воды ей дайте…
Воды ни у кого не было. И тогда кто-то достал из сумки такой редкий и такой дорогой у нас в это время года свежий огурец, который он, видно, специально купил в Москве к праздникам – и с размаху отломил мне половинку….