— Нет, уж, наверное, хватит с него этой учебы! — лицо Ирины Сергеевны пошло красными пятнами. — Хватит. Извели ребенка вконец. Даже по ночам кричит. Вы не знаете, что он пережил в третьем классе, когда его товарищи перешли в четвертый? А я знаю! Подумаешь, грамматика у него хромала! Если б был отец, то и разговор был иной. А теперь что ж. Только я так думаю: хватит с него этой грамоты. Заберу я Павла из школы. Подрастет — пойдет в вечернюю...
Ирина Сергеевна вышла на улицу. Она не помнила себя. Лишь через несколько минут заметила, что идет не на работу, а домой. Зачем? Где же Павел? Ведь учительница сказала, что в школе его сегодня не было. Где же он? Может быть, дома?
Однако на двери квартиры висел замок. Как заперла она утром, уходя на службу, так все и было. Павел, значит, не приходил. Возле дома его тоже не было.
Она побежала на работу. К своему столу в конторе она подошла, едва сдерживая слезы. Села, отодвинула счеты. И тут не стерпела. Уронила на стол голову и зарыдала.
— Что случилось, Ирина Сергеевна? — сослуживцы окружили ее.
Но она долго не могла успокоиться. Все вытирала глаза, всхлипывала.
— Подумайте только, — наконец, заговорила она, — сынишка седьмой год в школе, еле до 5-го класса добрался. А отчего это? Оттого, что с самого первого класса невзлюбили его, вот и тиранят. Отца нет и заступиться некому. Два раза на второй год оставляли. Грамматика, видите ли, у него не на должном уровне. Ну и что же? Да разве из-за этой паршивой грамматики можно отбивать парня от товарищей, от сверстников. Ведь это же рана ему! Ему же 14 лет, а он в 5-м классе. И я одна во всем виновата. Еще когда он в третьем классе на второй год остался, он меня умолял: «Мама, брошу я эту школу, замучили они меня». А я вместо того, чтоб его послушаться, все уговаривала: «Сыночек, потерпи, может, учителя другие у тебя будут, легче станет». Потом пыталась в другую школу перевести, подальше от тех педагогов, что и меня, и сынишку живьем бы съели. Да поздно уж оказалось. Как только в любую школу явлюсь, так оттуда сразу звонок — опять той же долгоносой Ангелины Семеновны.
Сотрудники молча слушали причитания Ирины Сергеевны. Кто-то вздохнул. Кто-то подал ей стакан воды.
— Куда я только ни ходила: и в гороно, и в облоно, и в горсовет, и в прокуратуру. Везде один совет: воспитывайте. А как воспитывать? До обеда его в школе мучают, а после обеда я его донимать буду? Нет уж, увольте. Он у меня всегда слабенький был. Неужели же я его из-за учительских наставлений взаперти держать должна? Ему бегать надо, играть. А так и детства ребенка можно лишить.
Сослуживцы, видя, что она немного успокоилась, разошлись по своим местам. Советы расстроенной матери были поданы разные, но клонились они все к тому, что за детьми, мол, надо следить, — когда разрешить побегать, а когда и заставить заняться делом, и вообще, дескать, Ирине Сергеевне следовало бы побольше уделять внимания успеваемости и поведению своего сына.
Она сухо возразила, что на улице Павел проводит не больше времени, чем другие, и, придвинув счеты, принялась торопливо щелкать костяшками.
Тяжелый тогда для нее выдался день. Придя домой, она машинально прибирала квартиру, готовила ужин и все думала о разговоре в школе, о том, что советовали ей сослуживцы. Павел все не шел. Ее мучила тревога. Где он мог быть?
Она всегда считала себя виноватой перед сыном. Виноватой в том, что у него не было отца. В том, что она не могла дать ему того, что хотела бы. Может быть, поэтому она держалась с ним неестественно, ненатурально, заискивала, словно прося прощения.
В сенях скрипнуло. Слышно было, как Павел постукивал ботинками, отряхивая снег.
Мать открыла дверь, ласково проворчала:
— Хватит тебе обчищаться, заходи. Голоден, наверно, замерз. Где так долго был? Ел что-нибудь или нет?
Павел принялся уже было сочинять, что задержался в струнном кружке, прибирал класс, но мать прервала его:
— Не надо, Павлуша, обманывать. Я знаю, что ты не был в школе. А все оттого, что замордовали они тебя совсем.
Он бросился к матери, обнял ее:
— Не пойду больше в школу. Не могу.
— И не надо. Хватит. И мне довольно бегать туда, выслушивать, что они про тебя говорят. Проживем как-нибудь без ихней грамматики.
— Я пойду работать, — просияв, сказал Павел. — Что хочешь буду делать, только бы туда больше не заявляться.
Так и порешили. На следующий день Павел уже не пошел в школу. Он играл во дворе, бродил по улицам, а домой заходил только поесть.
За час до прихода матери он уже бывал дома: подметал пол, вытирал пыль, мыл посуду. Это нравилось, умиляло ее: