Долго выкручивался и лгал тридцатипятилетний мужчина. Наконец, признался: «Да, отправил телеграмму с заранее условленным текстом, обозначающим, что ему грозит арест и что нужно приехать, чтобы успеть вывезти наиболее ценные вещи». Стыдно взрослому человеку лгать. Стыд становится нестерпимым, если человек изобличен во лжи. Но Чен давно забыл не только чувство стыда, совести, чести, он забыл и чувство человеческого достоинства, и по нему видно: готов на любую пакость — лишь бы избежать кары.
Видно следователю и другое, тщательно скрываемое под маской благодушия, лицо матерого преступника, злобного серого волка, даже здесь показывающего свой оскал. «Нет, такой быстро не расскажет, он будет продолжать борьбу, и изобличить его можно только фактами и железной логикой, — думает следователь, заканчивая первый этап допроса. — Что же, будем изобличать...»
Через некоторое время — обыск в доме Чена. Дом как дом, пожалуй, домом назвать нельзя, скорее домик. Но домик оказался с сюрпризами. Скромный обшарпанный письменный стол для сына, а рядом — роскошный сервант, скрипучие стулья и... деревянная кровать из Чехословакии. Жестяный рукомойник и телевизор «Рубин-106», простые занавески на окнах, а на стене ковер. Неряшливо одетая хозяйку и манто на вешалке. Рваные ботинки, простенький потертый костюмчик школьника-третьеклассника и холодильник «Москва». Все это производило впечатление огромной внутренней борьбы, борьбы между реальной возможностью приобретать дорогие вещи и страхом привлечь внимание посторонних, выдать себя.
Обыск начался под причитания и горькие слезы супруги Чена, буфетчицы: «Работаешь, гнешь спину день и ночь, а тут — с обыском!» И визгливо: «Берите все, забирайте!» И вновь: «Впроголодь живем! Сынишку не во что одеть, а вы что-то ищете! Ну чего искать? Чего? Нет у нас ничего, сами видите!»
В это время работник милиции на глазах у понятых вытаскивает из-под кровати огромный новый чемодан, скрипучий, с ремнями. Слезы хозяйки моментально высыхают, взгляд испуганно мечется,
— Чей чемодан?
— Н-не знаю...
— Откройте.
— Чемодан не наш. Ключа нет...
— Будем открывать сами.
— Подождите. Запамятовала. Вот ключ, вот он. А чемодан мужа. Недавно купил.
Следователь начинает перечислять вещи, находившиеся в чемодане, и записывать их наименования, артикул, стоимость в протокол: рубашки нейлоновые — зеленые, желтые, синие — 8 штук. Рубашки нейлоновые — белые импортные — 6 штук. Костюм английский «тройка» — один. Французские туфли — две пары, авторучки корейские — тридцать штук, различные авторучки шариковые, многоцветные импортные — двадцать штук. Плавки японские синтетические разноцветные мужские — шесть штук.
Супруга Чена пытается бороться: «Вещи не наши. Сами видите как живем. Работаю буфетчицей, муж кладовщик, разве купишь на нашу зарплату это!» И судорожно хватается за спинку стула.
Вещи переписаны, упакованы, опечатаны.
— Откройте шифоньер.
— Зачем?
— Откройте.
Женщина нехотя открывает шифоньер. Среди платьев, костюмов висят пакетики с сухими духами («Это от моли», — поспешно объясняет хозяйка), в пакетах обнаруживают облигации 3 % займа на крупную сумму. На хозяйку жалко и неприятно смотреть. Трясущиеся губы отвисли, в глазах — страх и злоба.
В протокол обыска заносятся номера, серии и достоинство облигаций. Метр за метром обследуется одна комната, другая. Простукиваются стены, просматриваются плинтуса, подоконники, мебель. Больше ничего нет, но хозяйка мечется, пытается заискивающе улыбаться, а в глазах только злоба, жгучая, свинцово-тяжелая. Ей вдруг стало жаль рабочего времени следователя, и она старается помочь ему: открывает сундуки, шкафчики. Встряхивает пустотелых кошечек, банки из-под кофе, перца. Следователь просит ее не мешать работе и, наблюдая за ее поведением, продолжает обыск теперь уже в кладовке, где среди тряпья, рваной обуви, старых валенок и газет находит потрепанный баул с болтающейся на одном кольце ручкой сломанным ржавым замком, какие обычно издают при защелкивании звук выстрела. В бауле старые журналы «Огонек», «Роман-газета», журнал «Сибирские огни». Ничего достойного внимания для дела. Следователь уже готов со вздохом облегчения бросить этот баул в угол, где он лежал, наверное, уже лет пять, когда его внимание привлекает маленькая, почти незаметная, штопка в правом верхнем углу, длиной около четырех-пяти сантиметров. «Странно, баул старый, а штопка новая, хотя ей и пытались придать старый вид», — думает он, и, выйдя из кладовки, на глазах у хозяйки начинает подпарывать подкладку.