— Не позволю! — визжит хозяйка. — Никто не позволит вам портить чужие вещи! А еще представитель власти. Нашей родной Советской власти! Зачем ломаешь сумку? Люди добрые, да что же это такое, а? Приходят, обыскивают, чуть ли не под юбку лезут, да еще вещи портят! Я этого не оставлю? Я в Москву напишу!
— Успокойтесь, хозяйка, баул вам я распарывать не буду, если вы мне объясните, почему у него несколько толстоватое дно.
— Какое дно? Никакое оно не толстое! Обыкновенное дно!
— Ну тогда я вынужден буду подпороть подкладку, и, если вы окажетесь правы, возмещу убытки из своей зарплаты.
— Не надо мне убытков! Это память, может быть, семейная реликвия! А вы — убытки! Да этой сумке цены нет!
— Гражданка Чен, я исполняю свой служебный долг и за свои действия несу ответственность перед законом. И потом, что за фамильные ценности, которые валяются в кладовой среди рваной обуви?
Видя, что дело окончательно проиграно, хозяйка села на кровать и как-то сразу осунулась, руки ее бессильно повисли, на лине появилось безразличие ко всему. Надрезанная ткань с легким треском порвалась — и перед глазами переставших уже удивляться понятых пачка за пачкой стала расти на столе горка денег: под вторым дном оказалось пять тысяч восемьсот десять рублей.
— Д-да, — удивленно крякнул один из понятых, — действительно ценность.
— Гражданка Чен, кому принадлежат баул и деньги?
— Не знаю.
— Вы только что убеждали нас, что это память, фамильная ценность. Что вы имели в виду?
— То есть я хотела сказать, что сама сумка наша, а деньги не наши. Да и откуда им быть?
— Кто и когда мог сделать в вашем бауле второе дно и положить туда около шести тысяч?
Обыск, изъятие вещественных доказательств и запись результатов были проведены быстро, и не только в результате правильного решения следователя о немедленном обыске, но и благодаря помощи милиции. Работники ее вели долгое наблюдение за семьями Чена и Маркова и их соучастников, принимали самое активное участие в обысках, применяли все новейшие достижения криминалистической науки.
Но по плану следователя необходимо было также срочно произвести обыск и на рабочем месте Чена, чтобы не дать преступнику опомниться, нанести ему чисто психологический удар. Буквально через час милицейская машина доставила следователя и работников милиции на склад, а еще через час под ящиками с игрушками и канцтоварами были найдены два чемодана, набитые импортными шерстяными кофточками и нейлоновыми рубашками. В рабочем столе обнаружены французские белые женские туфли, две пары меховых импортных туфель, семьдесят многоцветных шариковых авторучек. Оба чемодана были доставлены в прокуратуру.
При подготовке к допросу следователь поставил в стороне чемодан и баул, которые были найдены у Чена дома. Причем баул был открыт с таким расчетом, чтобы виднелись накладные, фактуры, приходная книга и другие документы, которые нельзя уносить с работы. Создавалось впечатление, что баул взят только по этим соображениям.
Начинается допрос. Следователь предупреждает Чена, что их разговор будет записан на магнитофонную ленту и просит перечислить все вещи, которые имеются у него дома. Чен перечисляет каждую рубашку, помнит ее цвет, время приобретения, каждое платье жены, каждую вещь в доме и где она стоит. Но ни словом не упоминает о чемодане, о бауле, об облигациях.
— Все?
— Конечно. Когда приобретаешь какую-то вещь на свои трудовые, трудно забыть ее. Да и что может быть у меня еще? Зарплата-то не очень велика, — отвечает он, а в глазах радость: «Умница жена, успела припрятать чемодан».
— А чей чемодан стоит вон в том углу? Что в нем?
Чен оборачивается, медлит две-три секунды, но, видя, что баул цел и в нем только документы, спокойно спрашивает:
— Липу шьете? Не знаю, чей это чемодан.
Но в голосе неуверенность, да и магнитофон работает и невольно заставляет что-то говорить, как-то оправдываться...
— А вот ваша супруга говорит иное...
— Да, ладно, мой это чемодан, — с досадой машет рукой Чен и перечисляет его содержимое.
— А баул чей?
— Мой.
— Сколько времени вы им не пользуетесь?
— Да года два валяется в кладовке.