Был у Павла такой случай. Все началось с обычного полета в зону. Погода не предвещала осложнений, и Павел ушел в сторону моря. Выполняя задание, время от времени прислушивался к голосам в эфире. «Что там, в районе аэродрома?» В наушниках слышались доклады руководителю полетов о происходящем в воздухе, Павел как-то не обратил внимания, что все переговоры касались посадки. Свое задание выполнял неторопливо. «Время есть, зачем спешить».
Погода между тем ухудшилась. Облака прижались к вершинам сопок, появился туман. В воздухе не осталось ни одной машины. Когда провел свой самолет над дальним приводом (так называют аэродромную приводную радиостанцию), земли не увидел. Облака! «Опять шалит погода», — подумал он.
На этом аэродроме были свои, особые условия посадки. По обеим сторонам — сопки, впереди, если заходить с моря, — тоже. При плохой видимости летчики не шли по большому кругу — опасно. Садились с открытой стороны. А как поступить ему?
...Самолет терял высоту. Всего несколько десятков метров отделяло его от земли. Вот и ближний привод, а за стеклом фонаря кабины сплошная серая мгла. Принял решение идти на второй круг. Земля подсказала: «Садитесь с ходу».
Летчик понял это по-своему: «Нельзя медлить». Времени для размышлений не оставалось. Прибавил газу. Потянул ручку на себя и отвернул в сторону, чтобы построить посадочный маневр. Про себя подумал: «Где же сопки? Как бы не зацепить...»
С земли не успели его поправить. На КП ехало тихо. Кто-то удивленно присвистнул. И снова тишина ударила в уши. Все молчали. Обстановка такова, что советами дела не поправишь. Лишние разговоры только мешают летчику. Командир дивизии тяжело вздохнул: «Справится ли Беляев?» Кто-то согласно кивнул, хотя вопрос так и не был задан вслух.
Беляев справился. В какие-то доли секунды он представил себе весь район аэродрома, каждый квадратик, каждую ложбинку. Вспомнил все свои посадки, перевел в единицы времени свои действия. «Скорость такая-то, три секунды лета, потом разворот, потом снова несколько секунд по прямой, потом...» Он не видел земли, не видел сопок, но рисовал все это в своем воображении. Мысль работала четко. «Сейчас иду в лощине, обхожу сопку. Здесь ничто не должно помешать... Только бы не ошибиться в расчетах», — думал он. Глаза впились в стрелку секундомера. Часы стали для него важным пилотажным прибором. «Вот он, последний разворот. Теперь надо спускаться. Ниже, ниже...»
Павел немного сбавил обороты и чуть отдал ручку вперед. Самолет просел, стрелка высотомера покатилась к пулю: 500, 400, 200... Стекло фонаря, будто от волнения, стало влажным, а за ним все такая же серая пелена. Пальцы на скользкой ручке занемели. 180, 150 метров... Земли не видно. И вдруг мутная, серая пелена прорвалась, огоньком ударили красные фонари. Показались земля и торец посадочной полосы. Просматривалась она плохо, еле-еле, но он чувствовал ее приближение. Летчик ждал привычного толчка. Вот он! И самолет уверенно покатился по полосе...
Как только Беляев вылез из кабины, его вызвали на КП. Генерал сидел хмурый, нервно постукивал пальцами по столу и долго не начинал разговора.
«Кого винить в том, что чуть не произошла катастрофа? — думал комдив. — Обрушиться на этого капитана, который неправильно понял приказание и заставил всех пережить такое... Но ведь он и сам знал, что каждый его неверный шаг будет стоить жизни. Знал. Конечно, знал! Знал там, в воздухе. По не струсил, не растерялся. Тютелька в тютельку провел самолет через невидимый коридор и спокойно посадил. Он и сейчас спокоен, хотя знает, что спуску ему не будет».
Генерал с несколькими рядами орденских планок и молодой сухощавый капитан с усталым лицом и слипшимися на лбу волосами. Так стояли они друг против друга и молчали. Наконец генерал резко шагнул вперед и произнес:
— Молодец, Беляев. Отличная посадка. Спасибо тебе. Прошло время, и генерал поздравлял его со вступлением в партию, советовал пойти на учебу в академию. И убедил. Конкурсные экзамены Павел сдал успешно. Осенью прибыл в Москву. За одиннадцать лет небо так «примагнитило» летчика, что в первый же учебный день он не на шутку загрустил. Но переборол себя и учился упорно.
Однажды — это было в конце учебы — его пригласили в партком академии, где бывал и раньше: то партийные поручения, то работа в комиссиях. Мало ли дел у активистов? Но в тот день в парткоме говорили совсем о другом. Да и вопросы задавали необычные. Спросили: хочет ли летать на повой технике? Павел пожал плечами: какой летчик откажется от такого предложения? Весь смысл авиации в росте трех измерений: скорости, дальности, высоты.
— Не торопитесь, Павел Иванович, — перебили его. — Техника необычная и не совсем авиационная. Есть время подумать, можно и отказаться. Дело сугубо добровольное.