Стихийный, экстенсивный приток сельского населения в города еще больше усложнил положение на рынке труда. За период с 1959 по 1963 г. около 6 миллионов сельских жителей перебрались в города. Большинство из них была молодежь в возрасте менее 29 лет. Само по себе это было положительным явлением, но оно совпало с замедлением роста производительности на селе. Большинство приезжало из регионов, где ощущался недостаток продовольствия, а вовсе не из мест с переизбытком рабочей силы.
Другая нелепость: миграция из деревни в город привела к тому, что горожан постоянно отправляли работать на полях, особенно в период уборки урожая. В некоторых районах этот сельскохозяйственный труд принял форму «шефства» города над деревней: феномен стал привычным. «Шефы» (большей частью заводы) брали на себя значительную часть сельскохозяйственного труда - обработку земли, сбор урожая и т. д. Они отдавали государству часть продукции, выполняли строительные работы и ремонтировали технику. Вследствие этого промышленные предприятия были обязаны содержать резервную рабочую силу для сезонных работ. В некоторых регионах все это не привело к подъему сельскохозяйственного производства, поскольку руководители колхозов и совхозов попали в зависимость от посторонней помощи. В то же время такая координация негативно отразилась на промышленных предприятиях, препятствуя им проводить мероприятия по подъему производства. В конце концов, результаты оказались плачевными для каждой из сторон.
Создание трудового резерва на городских предприятиях для сезонного использования в сельском хозяйстве повлекло за собой ненормальный процесс обмена рабочей силы. Многие колхозники, ранее трудившиеся на полях, предпочитали искать работу на заводах в близлежащих городах. Причина была простой: зарплата на промышленных предприятиях того же региона была в два-три раза выше, чем в колхозах.
Следует особо отметить один вариант решения этой проблемы, предложенный Научно-исследовательским экономическим институтом Госплана. В республиках Средней Азии, Казахстане и Грузии были высокие темпы роста населения, но не было экономических активов, кроме сельского хозяйства, семейных участков и мелких промыслов. Кроме того, их преимущественно мусульманское население не имело желания мигрировать. Именно сюда и требовались инвестиции, а не в более развитые регионы с низким ростом населения и недостатком рабочей силы.
Сам по себе встает вопрос: разве не требовалась рабочая сила для подъема богатой природными ресурсами Сибири? Вероятно, ученые предполагали, что их стратегия переадресования инвестиций в Среднюю Азию и на Кавказ даст значительный экономический эффект, который позволил бы государству предложить хорошую оплату рабочим в Сибири и привлечь их туда.
Можно представить, какие дебаты должны были разгореться по поводу этого предложения. Еще не преодолена была оппозиция исламистов, не желавших, чтобы женщины работали за плату. Языковые проблемы и профессиональное обучение было дополнительной головной болью. С другой стороны, приоритет развития нерусских регионов и отсрочка до лучших времен разработки богатств Сибири встретили бы жесткую реакцию со стороны русских националистов, сторонников централизованного государства, а также других аналогичных течений, с которыми нельзя было не считаться. Однако автор отчета без тени сомнения распространяет свое обследование на все регионы, в каждом отдельном случае предлагая специфическое решение, являющееся частью всесторонней политики - как бы говоря советскому руководству: «Если вы на самом деле хотите планировать, вот то, что вам надо делать».