Поскольку революция была ориентирована на бедных крестьян, солдат и рабочих, не стань она социалистической, она стала бы ее дальней родственницей - «плебейской» революцией. Это было ключом к победе и позволило большевикам мобилизовать огромную армию, состоящую из народного класса. Состав Красной армии очень показателен. Солдат в основном набирали из крестьян и военнослужащих сержантского состава, которые служили еще в царской армии; другие, подобные Никите Хрущеву, прошли краткие курсы юных командиров. Многие представители интеллигенции заняли военные или военно-политические посты. Картина осложнялась присутствием десятков тысяч бывших царских офицеров, некоторые из которых были дворянского происхождения. Многие ушли к белым, но большинство проявили лояльность к Советам. Это была победоносная комбинация.
Революционная фаза в буквальном смысле (конец 1917 - начало 1918 г.) видела мало кровопролитий. Но ситуация стала куда напряженней, когда в июле 1918 г. разразилась Гражданская война. Она была диким кровавым противостоянием по очень большим ставкам. Она должна была определить, кому принадлежит власть в стране, ввергнутой в неописуемый хаос. Компромисс между двумя лагерями был невозможен: это была борьба насмерть.
Эти события радикально изменили modus operandi партии большевиков, в котором не осталось ничего общего с предоктябрьской ситуацией. Не только сама организация была переформирована, но и членство в партии обновилось с последовавшими волнами приверженцев - каждая из них приносила разные мировоззрения и образ действий. При приближении к мирной жизни последовал новый приток членов, которые хотели сделать свой вклад в решение абсолютно новой задачи: создание государства, управление страной, определение линии в международных отношениях. В это время основные кадры набирались из вступивших в партию во время Гражданской войны, которая их политически сформировала. Это объясняет, почему многие из них поддерживали авторитарную линию и в мирное время. Начиная с 1924 г. партия снова пополнилась новыми членами, которые воспринимались «старой гвардией» как полностью «сырой» материал, то есть люди без политического опыта, которые в отличие от ветеранов Гражданской войны не продемонстрировали свою приверженность режиму. Те старые большевики, которые выжили, занимали высокие посты. Но партию было уже не узнать: она уже не была объединением революционеров, полностью преданных делу социализма. Новых членов не объединяли со старыми ни ценности, ни прошлое. Они все собирались для организации, которая сильно отличалась от прежней, хотя по-прежнему называлась «партией».
Давайте заметим, что ориентация этого состава на людей низкого происхождения оставалась источником силы на протяжении всех 1920-х гг. Политика всеобщей индустриализации в 1930-е гг. принесла партии новую народную страту, на которую режим сделал ставку и которая стала инструментом в победе 1945 года.
Здесь уместно пояснение: все в мире различно для привилегированного человека, который обладает дополнительными преимуществами, и кем-то в самом низу социальной лестницы. Но однажды вдруг тот, кто был внизу, получает доступ к ранее недосягаемому, даже если это что-то очень скромное. Пускай новая власть и не принадлежала «плебеям» из народа, они и их дети (многие из них) получили шанс добиться того положения, которого они раньше не могли достичь.
Для режима этот приток народных масс в низшие и средние уровни бюрократии и технические профессии оставался постоянным источником силы и народной поддержки. Но поскольку «низкое происхождение» отличают низкий уровень образования и склонность к авторитаризму, старые большевики, бывшие, как правило, образованными людьми, изучавшими «Капитал» Маркса (часто в царской тюрьме), могли чувствовать, как почва уходит из-под их ног. Уходит туда, где (шутка, заимствованная в промышленном Бирмингеме) они не смогут отличить Маркса и Энгельса от «Маркса & Спенсера».
Фактически у господства людей низкого происхождения и отношения в сочетании с чувством гордости за то место, которое было предоставлено «техникам» (обученным зачастую прямо на работе или авральным способом), был неясный потенциал: он мог быть социальным фоном для политики и идеологии сталинизма начиная с НЭПа и во время всего последующего десятилетия.. Для тех, кто на себе испытал подобную социальную мобильность при подъеме наверх (и у кого были отношения такого рода), сила государства и его главы была не только приемлема, но и необходима. Даже при этих условиях это не явилось единственным источником для социального фундамента сталинизма, который получил очевидную поддержку масс как в 1930-х гг., так и потом. Как я писал в первой части книги, зерна сталинизма лежат в примечательном образе идеологии «статистиков», которая возникла во время Гражданской войны в рядах бойцов, которые потянулись к Сталину, как только развернулась НЭП.