Полицейского контроля и информаторов (стукачей) недостаточно, для того чтобы объяснить мощь системы. Граждане должны были сами найти в системе что-то, чего желали или за что испытывали благодарность: живя в стране с международным статусом, относительно социально однообразным населением, возможностью социального продвижения для неблагополучных слоев или относительной новизной дарованных свобод де-юре или де-факто, во время восстановления системы после смерти Сталина и даже во время ее упадка. Все эти свободы были связаны с новой урбанистической реальностью, которая, возможно, была еще слишком незрелой, чтобы учесть появление новых, четких политических стремлений и возможность привлечения к ним широкой народной поддержки.
В контексте расширения урбанистического сообщества возникновение социологии как научного знания было естественным и крайне значительным процессом. Импульс, направленный на развитие до сих пор запрещенной дисциплины, шел не только из академических кругов, но и от разных официальных лиц и аналитиков из Госплана, Министерства финансов, ЦСУ и Государственного комитета по труду - органов, чья сфера деятельности не было ограничена одной отраслью, а охватывала всю экономику, общество и органы управления. Чтобы остаться непревзойденным, КГБ с помощью Академии наук создал институт для социологического исследования разных сред, особенно студенческой, с упором на поведение, которое могло быть названо антиобщественным, реально или потенциально враждебным режиму.
Социология быстро развивалась. Сознательно или нет, социологи стали группой влияния (поддерживаемой академическими институтами и их членами) и быстро оказались востребованными в вопросах лучшего понимания общества, производственных помещений, молодежи и ее стремлений, положения женщин и т. д. Статьи ученых предлагали тот образ действительности, у которого было мало общего с клише и риторикой официальной идеологии. Они создавали эту реальность из сознания обычных людей, а также партийных и государственных чиновников, подстраивая ее к новым реалиям, задачам и подходам.
Государственные органы начали заказывать социологические исследования. Появилось много разных социологов (Татьяна Заславская и ее коллеги в новом академическом центре в Новосибирске, другие в Москве и Ленинграде).
Они, без преувеличения, проводили настоящие исследования, посвященные условиям жизни в сельской местности, фабрикам и ведомствам. Экономисты из разных центров, особенно работавшие в Центральном институте математической экономики, оказались вовлеченными в интенсивные исследования, переходящие в научные работы, которые - опубликованные или нет - передавались правительству (некоторые из них заказывались; другие выполнялись по инициативе исследователей). Политологи также вырабатывали свое мнение, даже если их об этом не просили. Они добровольно посылали меморандумы в адрес руководства, протестуя против некоторых политических шагов (например, ввода войск в Афганистан).
Правительство и партийный аппарат отбирали академических экспертов на роль временных или постоянных советников. Эти академики были той частью интеллигенции, которая лучше всего приспособилась к сложной урбанистической реальности, они искали новый тип анализа, который был далек от официального идеологического дискурса или ретроградного агитпропа. В этом отношении правительственные круги были иногда более открытыми, чем партийный аппарат, который был полон брежневцев, хотя их влияние компенсировалось желанием нескольких отделов создать свой собственный «мозговой трест». Юрий Андропов, который, возможно, инициировал это направление, рекомендовал несколько очень умных, смело мыслящих людей в этот отдел. После падения режима многим из них пришлось продемонстрировать свои интеллектуальные и моральные качества, чтобы вызвать доверие к своей деятельности в прошлом.
Это образованное урбанистическое сообщество испытало гораздо больше, чем мы только что говорили. Политически оно создало не только просвещенных реформаторов, но также реакционеров и сторонников жесткого курса разных оттенков. Но мы здесь сосредоточились на новизне и сложности урбанистической реальности, которой должен был противостоять режим, мы не рассматриваем все политические течения, а тем более те, которые были готовы изменить направление.