Но за последние 15 лет движение населения в основном осуществлялось в противоположном направлении. Число людей, уехавших из России в другие республики, составляло в среднем до 200 тысяч в год, а цифры для восточных регионов были еще выше. За период с 1950 по 1960 г. из России в другие республики переехали 2,8 миллиона жителей. Еще более обескураживающим был тот факт, что люди уезжали из тех областей России, где их труд был востребован, переезжая в области, где был избыток рабочей силы. Северный Кавказ или Ставропольский край привлекали их своим более мягким климатом и более развитым мелким фермерством.
Село пострадало не меньше. Производительность труда была в четыре или пять раз ниже, чем в США, но с региональными отличиями. Половая и возрастная диспропорция сельского населения становилась все сильнее. Существовала большая незапланированная миграция в город, которая выглядела еще более тревожной, поскольку 73 % мигрантов были в возрасте до 25 лет, а 65 % из них составляли женщины той же возрастной группы. Пропорция между молодыми людьми и 30-40-летними сельскими жителями сжималась, в то время как пропорция между пожилыми и теми, кто уже не работал, расширялась. Те, кто уезжал, были как раз теми, в ком село острее всего нуждалось при обслуживании возросшей механизации и электрификации сельского хозяйства. В 1968 г. на два колхозных хозяйства приходился только один трудоспособный мужчина, средний возраст колхозника был 50 лет, и многие продолжали работать уже после выхода на пенсию.
Ситуация была далеко не спокойной. Опасный перекос возрастных параметров, а также соединение снижающейся производительности труда и миграции в город обескровили село до последней капли. Этот традиционный и, казалось, неиссякаемый источник рабочей силы больше не мог обеспечить даже свои собственные потребности. Трудовые резервы «наскребали по сусекам». Среди тех, кто предпочитал работать на собственных земельных участках (особенно женщин), лишь немногие выходили работать на полную ставку. Их число стремительно убывало, не говоря уже о том факте, что работа, из-за которой они бросили свои наделы, повлекла за собой неминуемый упадок в сфере производства продуктов питания.
Можем ли мы говорить о кризисе? В любом случае он точно приближался. Документы, которые мы приводили во второй части, показывают, что эксперты Госплана предсказывали сложную пятилетку 1971-1975 годов.
С той же скоростью, как рабочая сила становилась редким товаром, росло число исследований, конференций, семинаров. Нескончаемый поток текстов шел из Госплана в Центральный комитет, а из Государственного комитета по труду в Совет министров. Один из экспертов прямо говорил о сложившейся ситуации: «Я думаю, что трудовые ресурсы страны практически истощены». При этом, если мы вспомним, что в это время на многих, если не на всех, предприятиях был переизбыток кадров, абсурдность положения с рабочей силой (не говоря о других сторонах экономической системы) должна была привести руководство в состояние повышенной тревожности. Вдобавок огромный поток информации и аналитики показывал полное отсутствие управления и прогнозировал, что это сверхгосударство быстро движется к точке, откуда нет возврата. Политбюро занималось вырабатыванием бесконечных резолюций, призывающих всех быть более эффективными.
Глава 25. Лабиринты бюрократии
Хотя все еще создавалось впечатление, что генеральный секретарь остается абсолютным хозяином, система уже перестала быть настоящей автократией. Генеральный секретарь мог властвовать в партийном аппарате (хотя сильно зависели от него), но осуществление полномочий и реализация политики приняли форму затянувшихся торгов между различными государственными органами
Дмитрий Бальтерманц, Широкая натура.
Приезд Леонида Брежнева в Узбекистан. Из серии «Шесть генеральных». 1979 год
Настало время снова вернуться к тем, кто действительно управлял (мы пока не говорим «владел») экономическими подразделениями и службами. Без обращения к управленческому классу, неважно, к государственным бюрократам, партийным аппаратчикам или к обоим сразу, с их запутанными взаимоотношениями, невозможно понять какую-либо сторону советского общества, экономики и политики. Поэтому мы собираемся снова обратиться к этому феномену, начав с открытий, сделанных Комиссией по ликвидации убытков (позднее, как мы знаем, она была переименована в Комиссию по экономии государственных ресурсов; здесь мы будем ссылаться на нее как на Комиссию по оптимизации расходов), чья деятельность распространилась и на бюрократию.