Следовательно, еще одно направление вело к слиянию верхних эшелонов государства и партии и образованию единого комплекса власти. Самые важные министры являлись членами Центрального комитета, а некоторые (КГБ, иностранных дел, обороны) заседали в Политбюро. Парадоксально, но слияние облегчалось процедурами, выработанными номенклатурой. Восстановленная после войны с целью поставить административного монстра на место, она быстро показала свою другую сущность, которая тянула в противоположном направлении. Государством управляли те, кто получал назначение на номенклатурную должность и в аппарат: это стало формообразующей реальностью советской политики.
Какова же была роль партии или, если более точно, ее руководства в этих обстоятельствах?
Очевидно, что это был мощный аппарат, который при управлении страной полагался на государственные административные органы. При этом сохранялось обманчивое впечатление, будто он контролировал государственный, ведь бюрократия и была номенклатурой. Политбюро и аппарат были также административными органами и, таким образом, образовывали часть более широкого слоя бюрократии. У государственной администрации были рабочие и служащие; у партии были члены и служащие. Настаивать на том, чтобы они ничего не контролировали, было бы слишком. Так как эта «партия» обладала некоторыми любопытными чертами, следует поставить кавычки вокруг этого термина.
От «однопартийной» системы к беспартийной. Парадоксально на первый взгляд, но мы собираемся исследовать гипотезу о том, что «правящая партия» на самом деле не стояла у власти. Это может показаться сюрреалистическим, но советская история полна мифов и подделок, неправильного употребления терминов и бреда. Такие громкие лозунги, как «коллективизация», «диктатура пролетариата», «коммунизм», «демократический централизм», «марксизм-ленинизм» и «авангард», никогда не имели ничего общего с реальной действительностью.
Шли годы, и первоначальная ориентация режима на рабоче-крестьянский класс и массы уступила дорогу другому: ориентации на государственную администрацию, «органы», и различные категории «чиновников». Этот всепоглощающий процесс «этатизации» (statization), с полной централизацией государства, увенчался созданием культа государства, который был представлен в мировоззрении высших эшелонов бюрократии. Как в частных разговорах, так и в публичных дискуссиях мы видим высших партийных чиновников, говорящих, что государственные министерства занимаются только отраслевыми вопросам, и только одна партия заботится о высших интересах государства. Очевидно, что этот «ответ» предназначался министерским кругам, которые утверждали все с точностью до наоборот. Это дает нам возможность более правильно оценить и понять, что означал «этатизм». Партийные чиновники не считали, что только они могут представлять интересы общества: они просто соревновались с другими бюрократами за место главного выразителя интересов государства и искали подтверждения своего превосходства.
В 1930-е гг. организация, называвшая себя «партией», уже утратила свою политическую репутацию; она была преобразована в административную сеть, где рядовые члены подчинялись иерархии. На следующей стадии даже эта административная конструкция была лишена какой-либо власти: при Иосифе Сталине не было смысла говорить о партии у власти, и поэтому ее институты не действовали, ее членов никто не спрашивал об их взглядах, а редкие случайные съезды выглядели, как одно долгое рукоплещущее собрание.
Никита Хрущев отдал власть над партией и государством партийному собранию высшего уровня (Центральному комитету) и его аппарату. Однако это никак не повлияло на ключевые характеристики партии: у рядовых членов так и не появилось никаких политических прав, и она оставалась правящей иерархией без какой-либо реальной политической жизни.
При Сталине партия утратила власть над верховным вождем; после Хрущева она продолжала терять власть, отдавая ее государственной машине, которая вобрала в себя ее управляющую сеть, и нашла в ней - и на этот раз навсегда - своих собственных ораторов и представителей. Таким образом, процесс «этатизации», чрезвычайно важный для советского феномена, который, возможно, стал главной отличительной чертой его политической системы, достиг своей завершающей стадии. Когда система вступила в продолжительную фазу застоя, партия, оказавшись беспомощной и бессильной в навязывании своей позиции министерствам и другим органам, быстро пошла ко дну со всеми остальными.