Однако сильнее всего тревожил факт, что подобное явление стало широко распространенным. Режим, породивший его, независимо от того, являлось ли это «прискорбное» явление следствием так называемой социальной мобильности или издержками роста бюрократии, в свою очередь подвергся испытанию и был вынужден реагировать на следовавшие одно за другим «чрезвычайные обстоятельства», каждое из которых воспринималось как угроза.
Подобное восприятие происходящего стало главной движущей силой сталинизма. Нельзя сказать, чтобы эти угрозы очень кого-то беспокоили; они были необходимыми режиму для мобилизации преданного ему контингента советских бюрократов и для оправдания террора.
Террор не оказывал явного дестабилизирующего фактора на систему. Лагеря и репрессии лишь увеличивали чувство нестабильности и беззащитности в обществе, постепенно охватившее все государство.
Руководство не имело возможности управлять системой и все основательнее утрачивало контроль над состоянием социальной «магмы». Контрмерами, которые оно могло предпринять, были укрепление государственного контроля над «большинством» (если не над всем населением), над всеми аспектами жизни людей, усиливающаяся централизация и превращение системы в укрепленный лагерь, рост бюрократического слоя на каждом административном уровне - то есть в конечном итоге именно то, на что с осуждением обращала внимание популярная газета «Известия».
Мы знаем, что бюрократию - эффективна она или нет - нельзя назвать удобным инструментом. Сталинизм надеялся решить свои проблемы, мастеря «мастеров», то есть постоянно воспроизводя «верхи» бюрократии. Но тут высшее руководство страны неожиданно для себя оказалось в собственной ловушке: оправдываясь грандиозностью задач, «верхи» бюрократии сосредоточили в своих руках громадную власть, а их стратегией стало мощное давление на «нижележащие» слои.
Конечно, это имело свою логику. Сам факт, что множество кардинальных решений зависело от способностей и психологической подготовки небольшой правящей группы, и каждый из ее рядов мог столкнуться с необходимостью принимать важное решение, объединяло и консолидировало членов этой группы. Чем больше партийно-государственное руководство страны повышало контроль и укрепляло власть, тем сильнее становилось ощущение, что наиболее важные дела выходят из-под контроля. Читая отчеты, посещая заводы, деревни и города, руководство понимало, что множество людей работают не так, как хотелось бы, по возможности скрывают реальные результаты, не выдерживают навязанного им темпа. Руководители понимали, что тысячи их директив и постановлений, не дойдя до архива, растворяются в небытии. По этой причине в высших эшелонах воцарилось убеждение, что их власть и влияние менее прочны, чем было на самом деле. Думаю, что многие оказались дезориентированными и, возможно, чувствовали себя беззащитными. Это заставляло отдельных руководителей сомневаться в правильности всей линии.
Подобный феномен можно назвать «социальной паранойей». Этот термин означает ненадежность власти и является одним из основных элементов сталинистской автократии и стратегии ее «самопревознесения».
Перегруженный проблемами и обуреваемый сомнениями, высший эшелон власти становился все более подверженным влиянию одного из его членов, который казался достаточно сильным и решительным перед лицом бюрократического наводнения. Его жесткость и безжалостность казались желанными личными качествами, необходимыми для конструктивного решения текущих задач. Так возник классический момент благоприятного стечения обстоятельств для того, чтобы мастер интриг и тайных манипуляций сосредоточил в своих руках всю власть, в том числе и над судьбой остальных вождей. Можно сказать, что в этот момент автократия достигла своего пика. Судьба страны оказалась в распоряжение личности параноидального склада. На плечи именно этого человека легла тяжесть всех 1930-годов.
Именно поэтому первая часть книги носит название «Режим и его душа».
Коллективное руководство страной, если бы таковое сложилось, могло бы смягчить эффект. Но когда власть оказывается всецело персонифицированной, вспышки иррациональности, включая приступы кровожадности, можно считать предопределенными.
«Системная паранойя» (на политическом уровне) кристаллизовалась в соответствующие тенденции поведения личности (на психическом уровне). Злоба, преступный умысел, зависть, ярость - стали составляющими modus operandi государственной системы.